Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 40

Рядом Фёдор Григорьевич Углов, аскетичный и прямой, как штык, уже закинул спиннинг с солдатской чёткостью.

— Сергей Сергеевич, чтобы руки не забыли, что могут делать что‑то кроме держания скальпеля, — отрезал он. — А то скоро дрожать начнут от одних бумаг. Здесь хоть нагрузка равномерная.

Александр Николаевич Бакулев, Петр Андреевич Куприянов и Юрий Юрьевич Вороной молча расставляли удочки, с видом людей, выполняющих неясную, но обязательную процедуру. Лев наблюдал за ними, улыбаясь про себя. Он не ждал от них восторгов. Он ждал именно этого — неохотное и ворчливое принятие. Процесс был важнее результата.

Первый час прошёл в почти полном молчании, нарушаемом лишь плеском воды и редкими проклятьями, когда запутывалась леска. Морщины на лицах хирургов, привыкшие складываться в гримасы концентрации или усталости, постепенно разглаживались. Взгляд, обычно устремлённый внутрь тела или в микроскоп, теперь рассеянно блуждал по серой воде, следил за поплавком. Это была не медитация, а просто остановка. Отключение.

И тогда, неожиданно, Бакулев, не отрывая глаз от своего поплавка, сказал:

— А помните, в сорок втором, поступил ко мне боец со сквозным пулевым ранением грудной клетки? Пневмоторакс, лёгкое как тряпка… Все указывало на эмпиему. А антибиотика под рукой кот наплакал…

— Помню, — отозвался Куприянов. — Ты тогда рискнул, дренаж поставил не по учебнику, а выше. Все говорили — не выживет.

— Выжил, — сказал Бакулев. — Выписался через месяц. Прислал потом письмо, что снова в строю. Вот иногда думаю: мы тут, в «Ковчеге», новые аппараты изобретаем, лекарства синтезируем. А самая большая победа — та, которую одержал вот так, почти голыми руками. Когда каждый грамм знания и смекалки на счету.

Разговор не стал бурным. Он тек медленно, как сама река. Вороной рассказал про первую трансплантацию, которую они с Львом пытались провести, и горький урок отторжения. Юдин, к всеобщему удивлению, вспомнил смешной случай, как на операцию принесли пациента с «острым животом», а оказалось, что тот просто наелся зелёных яблок и испугался колик.

Они спорили, иронизировали, приводили примеры. Но это было не совещание, не научный диспут. Это был разговор врачей вне стен института, вне иерархии и регалий. Лев почти не говорил. Он сидел, курил самокрутку и наблюдал, как напряжение покидает их плечи, как глаза, привыкшие к яркому свету операционных, щурятся от солнца, отражающегося от воды.

К полудню улов был, по правде сказать, скромным: несколько плотвичек и одна приличная щука, которую вытащил Углов с таким же точным, экономным движением, как накладывает шов.

— Ну, вот, — сухо заметил Юдин, глядя на улов. — Теперь хоть есть доказательство, что время потрачено не только на болтовню. Хотя болтовня, признаюсь, была любопытной.

Они возвращались усталые, пропахшие рыбой, водой и дымом костра. Никто не говорил о «терапии» или «реабилитации». Но Лев видел: они вернулись другими. Не помолодевшими — это было бы слишком сильно. Но немного более цельными. Связь, восстановленная не через общую грандиозную задачу, а через общую простую усталость и тихий разговор у костра, оказалась прочнее любых планерок.

Тот же вечер, но в другом измерении. В квартире Льва и Кати, в тёплом свете настольной лампы, собрался «женский совет». Формальным поводом было обсуждение деталей встречи Леши: что шить, что перешивать, как украсить отдельный зал в столовой. Реальной же целью была групповая психотерапия, проводимая через самые простые действия.

Катя, Варя, Даша, Зинаида Виссарионовна Ермольева и Груня Ефимовна Сухарева сидели за большим столом. Перед ними лежали лоскуты ткани, нитки, ножницы. Ермольева, с хирургической точностью пришивавшая пуговицу к новой скатерти, ворчала:

— Совершенно не понимаю, зачем мне, микробиологу, шить эти занавески. У меня в инкубаторе три штамма актиномицетов требуют ежечасного наблюдения, а я здесь пуговицы пришиваю. Это растрата кадров высшей квалификации.

— Зина, это называется «ручная моторика и переключение внимания», — не поднимая глаз от вязания, сказала Сухарева. — Профилактика профессиональной деформации. Ты же не хочешь, чтобы твои руки разучились делать что‑то кроме посева в чашки Петри? А то будешь как наш Сергей Сергеевич, который ложку‑то вчера за обедом держал, как скальпель.

Все тихо засмеялись. Варя и Даша, более привычные к бытовым задачам, делились новостями «Ковчега»: в детском саду опять карантин по ветрянке, в магазин завезли непонятные мясные консервы, похожие на тушёнку, но без маркировки.

Потом, в паузе, Катя, разглаживая ладонью ткань, сказала тихо, почти про себя:

— Как его встретить‑то? Он же вернётся другим. Генерал. Дважды Герой. А мы‑то его помним пацаном, который суп варить не умел и на Сашку как на старшего брата глядел.

В комнате повисла тишина. Потом Сухарева отложила вязание и посмотрела на Катю своими спокойными, всепонимающими глазами.

— Он вернётся в дом, Катя. Если дом будет прежним — тёплым и своим, — он станет тем пацаном через пять минут. Наша задача — не устроить парад. Наша задача — дать ему этот дом почувствовать. Через этот самый уродливый занавес, который ты, Зина, криво пришьёшь. Через знакомый запах пирогов из довоенного рецепта Вари. Через старые пластинки, которые он любил. Через наши лица, которые для него не изменились. Мы не готовим встречу. Мы восстанавливаем мироощущение.

Ермольева фыркнула, но в её фырканье не было злобы.

— Ну, если мироощущение зависит от моих пуговиц, то нам всем конец. Но… ладно. Дам‑ка я вам рецепт дрожжевого теста, которое в тридцать девятом пекли. Оно пахнет… детством. Может, и вспомнит.

Разговор пошёл дальше, уже более практично. О фотографиях, которые надо развесить — всех, даже тех, кого уже нет. О музыке. О том, чтобы не задавать лишних вопросов. Они создавали не сценарий, а атмосферу. И в этом совместном, почти бессловесном творении была сила, которой не хватало всем им в последние месяцы жёсткой административной борьбы.

Квартира Леши была как капсула времени. Мебель, накрытая простынями, тонкий слой пыли на всех поверхностях, застывший воздух. Сашка пришёл сюда с ящиком инструментов, с твёрдым намерением за час привести всё в порядок. С ним, к его легкому удивлению, пришёл майор Волков — «проверить объект на предмет безопасности».

Первые минуты были напряжёнными. Сашка, проверяя краны на кухне, бросил через плечо:

— Что, майор, ищете? Шпиона в унитазе?

Волков, не обращая внимания на колкость, методично осматривал рамы окон, проверяя уплотнители.

— Ищу, откуда зимой дуть будет. И проверяю, выдержит ли балконная плитка, если он, не дай бог, решит на ней курить, — ответил он спокойно. — Ваш друг прошёл войну и… другую службу. У него могут быть привычки, о которых вы не знаете. И нервы. Моя задача — чтобы здесь было безопасно. В том числе и для него самого.

Сашка хмыкнул, но ничего не сказал. Он полез под раковину, чтобы проверить сложный вентиль на трубе. Вентиль был старый, прикипел, и стандартный ключ не подходил. Сашка порылся в своём ящике, пробуя разные головки, но ни одна не садилась как надо. Он уже начал раздражаться, когда рядом раздался спокойный голос:

— Попробуйте этот.

Сашка выглянул. Волков держал в руке необычный, массивный многофункциональный ключ, явно трофейный, с немецким клеймом.

— Берлинский трофей, — пояснил Волков. — Лучше наших, универсальный.

Сашка, поражённый, взял ключ. Он идеально подошёл. Через несколько оборотов вентиль поддался.

— Вы всегда с таким ходите? — не удержался Сашка.

— Всегда, — кивнул Волков, уже проверяя замок на входной двери. — Никогда не знаешь, что где сломается. Или взорвётся. Привычка.

В этой фразе, в этом простом действии, вдруг проступила их общность. Не идеологическая, не по должности. А профессиональная. Оба были людьми, которые отвечали за то, чтобы система работала и не ломалась. Оба привыкли полагаться не на слова, а на инструменты и конкретные действия.