Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 39

— Товарищ Борисов, — заговорил он сразу, без преамбул, голосом, в котором слышался лёгкий волжский говорок. — Я до сих пор не вполне понимаю, почему мои старые отчёты по возможным газоносным структурам в Саратовском Поволжье вдруг вызвали интерес на таком уровне. Их в сорок первом положили под сукно. Сказали — нет там ничего, пустая трата времени и ресурсов.

Лев указал на стул. Он видел перед собой не просто специалиста. В реальной истории, Енгуразов всё‑таки добился своего, и Елшанское месторождение дало газ уже в 1942‑м. Здесь, в этой реальности, что‑то пошло иначе. Тот самый эффект бабочки, о котором не так давно думал Лев.

— Время изменилось, Измаил Ибрагимович, — сказал Лев. — Стране нужна энергия. Уголь и нефть — это хорошо, но газ — это будущее. Чище, эффективнее, его можно транспортировать по трубам прямо к заводам и котельным. Ваши расчёты… они показались мне убедительными.

— Это не просто расчёты, — оживился Енгуразов, его глаза загорелись. — Это анализ кернов, данные сейсморазведки, которые мы вели ещё до войны! Я уверен, что на глубине 800‑1200 метров в терригенных отложениях каменноугольного периода под Елшанкой лежит не просто газоносный пласт, а целая залежь! Но для подтверждения нужна глубокая разведочная скважина. А это оборудование, люди, время…

Лев слушал, кивая. И в какой‑то момент, движимый знанием, которое он не мог объяснить, задал вопрос:

— А как насчет пород‑покрышек? Вас не смущает возможное наличие там соляных куполов? Они могут создавать идеальные ловушки, но и осложнять бурение.

Енгуразов замер, уставившись на Льва с таким изумлением, будто тот только что процитировал ему личный дневник.

— Вы… откуда вы знаете про соляные купола в том районе? — спросил он почти шёпотом. — Эти данные ни в одном открытом отчёте не фигурируют. Это моя личная гипотеза, основанная на аналогиях с Уралом!

Лев внутренне сжался. Перегнул. Знание Горькова снова вылезло наружу. Пришлось отступать.

— Интуиция, основанная на общих геологических принципах, — сухо отрезал он. — Не важно. Важно вот что. Вы получите всё необходимое для экспедиции. Буровую установку «Уралмаш» прототип, еще не вошедший в серию, транспорт, горючее, пайки для команды. Ваша задача — к новому, сорок пятому году дать однозначное заключение: есть промышленный газ или нет. Остальное — не ваша забота. Трубы, сварка, согласования с наркоматами — это наш с инженерами фронт.

Лицо Енгуразова озарилось. Это была минута, ради которой жил любой учёный — когда его идея получала шанс на воплощение.

— Дайте мне два месяца на подготовку и полевой сезон до заморозков, — страстно сказал он. — К декабрю я дам вам ответ.

— Договорились, — Лев протянул ему руку.

После ухода геолога Лев долго сидел в тишине. Он запустил ещё один маховик. Теперь, если всё пойдёт как надо, к «Ковчегу» и будущей «Здравнице» придёт не просто тепло, а символ новой эпохи — газовая артерия. Но это было делом будущего. Сейчас же его личное участие в «газовом фронте» заканчивалось. Он сделал самое главное — дал идее ход и ресурсы. Остальное зависело от таланта Енгуразова и тысяч рабочих, которые пойдут за ним. Лев снова почувствовал себя дирижёром, который задал темп и теперь может на время отойти, наблюдая, как оркестр играет свою партию.

Поздний вечер на девятом этаже, в царстве Миши Баженова, обычно был временем сосредоточенной, почти монашеской работы. Лаборатория синтетической химии, пахнущая спиртом, ацетоном и чем‑то едким, что не имело названия, жила по своим законам. Здесь в колбах и ретортах рождались будущие лекарства, и тишину нарушало лишь шипение горелок и постукивание стеклянных палочек о стенки склянок.

В этот раз тишину разорвал негромкий, но отчётливый звук — сухой, резкий хлопок, похожий на лопнувшую ёлочную игрушку, но с опасным, металлическим оттенком. За ним последовало шипение, подобное злобному вздоху.

Внутри картина была тревожной, но не хаотичной. В одном из боксов, отгороженных стеклянными перегородками, лопнула сложная система стеклянных трубок — «обвязка», соединявшая реактор с холодильником и скруббером. Из разрыва со свистом вырывалась струя желтоватого пара, уже заполнявшая бокс едкой дымкой. Миша Баженов, в защитных очках и прорезиненном фартуке, пытался перекрыть магистраль, но вентиль заклинило. Рядом метнулся Лев Ростов, «бериевский» инженер‑химик, его обычно невозмутимое лицо было искажено концентрацией.

— Ростов, магистраль! — крикнул Миша, откашливаясь. — И неси, нейтрализующий раствор, вон там, в шкафу! Остальные — на выход! Эвакуировать этаж!

Две лаборантки, бледные как полотно, уже бежали к выходу. И в этот момент в дверь лаборатории врезалась ещё одна фигура — майор Пётр Волков. Он был в кителе, но без фуражки, и его глаза моментально оценили обстановку: источник угрозы, направление распространения газа, людей в зоне поражения.

И тогда Волков сделал нечто, чего от него никто не ожидал. Он не пошёл докладывать по инстанции. Он не стал отдавать приказы. Он резко скинул китель, оставаясь в рубашке, и шагнул в сторону бокса.

— Ростов, дублирующий вентиль слева, под столом! — его голос, привычный командовать на пожаре или при обрушении, прозвучал чётко и спокойно. — Баженов, давайте раствор сюда! Вывести оставшихся! Выключить принудительную вентиляцию на этаже, чтобы не разнесло!

Его команды были такими же, которые отдал бы сам Лев или Миша. Но исходили они от человека в форме НКВД. И это сработало. Ростов, машинально подчинившись, нырнул под стол. Миша, уже с канистрой, бросился к Волкову. Тот взял у него тяжёлую ёмкость, не обращая внимания на брызги.

— Отходите, — бросил он Мише и, пригнувшись, двинулся к источнику выброса. Пар жёг глаза и горло. Волков, не моргнув, вылил содержимое канистры прямо на место разрыва. Раздалось шипение, более громкое, но уже без того зловещего свиста. Жёлтый пар стал рассеиваться, превращаясь в едкую, но менее опасную мглу.

Через двадцать минут всё было кончено. Угроза ликвидирована. Бокс проветривали, открыв все форточки. Волков, Ростов и Миша стояли посреди лаборатории, перепачканные химикатами, откашливаясь. Волков вытер лицо рукавом гимнастёрки, на которой теперь красовались дыры и пятна.

— Система аварийной вентиляции не рассчитана на пиковые нагрузки при разрыве магистрали под давлением, — сказал он хрипло, но совершенно деловым тоном. — Надо ставить дополнительные отсечные клапаны на каждый бокс. И пересмотреть крепления стеклянной обвязки. Стекло — не сталь, устаёт. Завтра дам список оборудования, которое можно снять со складов нашего ведомства. Есть клапаны немецкие, трофейные, очень надёжные.

Миша Баженов, сняв очки и протирая слезящиеся глаза, смотрел на Волкова не как на надзирателя, а как на коллегу, который только что прошёл через бой.

— Спасибо, майор, — хрипло сказал он. — Вы… вы знаете, где дублирующий вентиль.

— Читал проект лаборатории, — сухо ответил Волков. — Моя работа — знать слабые места. А сегодня слабым местом оказалась не охрана, а трубка. — Он посмотрел на свои испорченные руки. — Всё. Доклад о происшествии подготовлю. Вам, Михаил Анатольевич, советую всех, кто был в контакте, прогнать через санпропускник. Эти пары не полезны для здоровья.

Он кивнул и вышел, оставив за собой запах химии и молчаливого уважения. Для Миши и лаборантов майор Волков в эту ночь перестал быть «чекистом». Он стал тем, кто в критический момент работал рядом, пачкал руки и решал проблему. Самый сильный аргумент в мире «Ковчега».

Субботнее утро на берегу Волги было холодным и безветренным — редкая удача для октября. Лев организовал выезд с точностью военной операции. Две «полуторки», набитые не пациентами, а титанами советской медицины, которые ворчали и ёжились от утреннего холода.

— Я за тридцать лет практики вскрыл две с половиной тысячи брюшных полостей, — брюзжал Сергей Сергеевич Юдин, с отвращением разминая в пальцах червяка. — И ни разу не видел там рыбы. Зачем мне этот атавизм? Я лучше бы десять аппендицитов прооперировал, пользы больше.