Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 12

— Не могу! — выдохнул он. — С первого июня… Они сворачивают поставки. На семьдесят процентов! Мука, крупа, овощи, мясо, масло… всё! Всё, что идёт нам по тыловому пайку!

Холодная тяжесть опустилась в живот Льва. Он медленно обошёл стол, сел в своё кресло. Руки сами легли на полированную столешницу, пальцы растопырились, впиваясь в дерево.

— Причина? — его собственный голос прозвучал удивительно спокойно.

— Разруха! — почти закричал Потапов. — Говорят, эшелоны с зерном из Украины, с Кубани не доходят — пути разбиты, вагонов нет. Свои элеваторы на ремонте. Рабочие с комбината разбежались — кто в деревню, кто на восстановление заводов. Город, говорят, на грани! Нам оставляют только… только паёк для стационарных больных. По минимальной госпитальной норме! А всех остальных… — он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелись корпуса, дома, детсад, — сотрудников, их семьи, детей, студентов… студентов-то пятьсот человек! На десять с лишним тысяч ртов — крохи!

Цифры мгновенно выстроились в голове Льва. 2100 штатных сотрудников. Плюс в среднем по два члена семьи — ещё четыре тысячи. Пятьсот студентов. Прикреплённое население городка — ещё несколько тысяч. Более десяти тысяч человек. Хлебная норма для иждивенца — 400 грамм. Даже если урезать до 300… Тысяча двести килограмм хлеба в день. Только хлеба. А ещё крупа, овощи, хоть какая-то белковая составляющая… Запасов, которые были, хватит на неделю, от силы на две, при жёсткой экономии. А потом — голод. Не абстрактный, а здесь, в стенах его «Ковчега». Слабость, апатия, падение дисциплины, рост заболеваемости, вспышки инфекций на фоне снижения иммунитета. Коллапс системы, которую он строил двенадцать лет, не из-за бомбёжки или диверсии, а из-за пустых желудков.

Лицо его стало каменным. Глаза, секунду назад жившие удовлетворением от удачных операций, остыли, сузились. В них вспыхнул тот самый холодный, стратегический расчёт, с которого когда-то начинался весь этот путь. Праздник, триумф, звёзды Героя — всё это отодвинулось, как декорация. Реальность ударила ниже пояса. И война, оказывается, не кончилась. Она просто сменила фронт.

— Мария Семёновна, — сказал Лев, не повышая голоса. — Немедленно собрать в штабе: Катю, Сашку, Жданова, Крутова, Потапова, заведующего подсобным хозяйством, секретаря парткома. Через пятнадцать минут. Всем остальным отменить все плановые совещания.

Он поднял глаза на Потапова.

— Иван Семёнович, принесите всё, что есть: остатки по складам, точные цифры от комбината, нормы. И садитесь. Вам отсюда не уходить.

Завхоз, увидев это выражение на лице директора, почему-то успокоился. Кивнул и выбежал.

Лев повернулся к окну. Его «Ковчег» цвёл в майском солнце. Цвёл иллюзией неуязвимости. А в основании этой иллюзии уже треснул фундамент. И теперь предстояло не оперировать, не изобретать, а заниматься самой древней, самой примитивной борьбой — за хлеб насущный. Он взял со стола красный карандаш, которым обычно отмечал на картах эпидемиологические очаги. Подошёл к большой карте институтских земель, висевшей на стене. Обвёл карандашом периметр городка, подсобные поля, берег Волги. Получился красный круг. Новый фронт. Самый беспощадный.

Кабинет на шестнадцатом этаже, который обычно казался просторным и светлым, теперь был заполнен до отказа напряжённой, почти осязаемой тишиной. Воздух стоял тяжёлый, с примесью запаха махорки от Сашки и резкого одеколона Крутова. Лев сидел во главе стола, не в генеральском кителе, а в расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами. Перед ним лежали сводки Потапова, испещрённые колонками цифр, которые кричали об одном: катастрофа.

Собралось ядро: Катя с её неизменным блокнотом, Сашка, ссутулившийся и постаревший за последний час, Жданов, нервно постукивающий карандашом по стеклу стола, главный инженер Николай Андреевич Крутов, чьё лицо выражало готовность к любым техническим подвигам, но не к этому, Иван Семёнович Потапов, по-прежнему бледный, и два новых лица — заведующий подсобным хозяйством Пётр Игнатьевич, бывший агроном с умными, птичьими глазами за толстыми стёклами очков, и секретарь партийной организации института Семён Васильевич, человек осторожный и привыкший оценивать политические последствия.

— Ситуация, — начал Лев без преамбул, и его голос, низкий и ровный, прорезал тишину, — проста, как пуля. С первого июня городской продкомбинат сокращает поставки на семьдесят процентов. Оставляют только паёк для лежачих больных в стационаре. Остальные — сотрудники, их семьи, дети, студенты — остаются за бортом. Цифры у вас перед глазами. Запасов при самом жёстком режиме экономии — на десять-четырнадцать дней. Потом — голод. Вопрос один: что будем делать. Предлагайте.

Первым, как всегда, взорвался Сашка. Он вскочил, упёршись руками в стол.

— Да как они смеют⁈ После всего! Мы — флагман! Герои Соцтруда, блин, через одного! Генералы! Я поеду в этот их комбинат, я им все мозги…

— Садись, Александр Михайлович, — спокойно перебила Катя, не поднимая глаз от блокнота. — Твои мозги сейчас нужны здесь. Криком делу не поможешь.

— Но связями — да, — продолжил Лев. — Это пункт первый. Саша, ты и я. Давим на Горсовет, на Облсовет, через Громова на НКВД, если надо. Используем всё: статус, награды, стратегическое значение «Ковчега». Нам нужно исключение, временная квота, любой дополнительный ресурс. Но рассчитывать только на это — самоубийство. Дальше.

Катя подняла голову.

— Пункт второй. Немедленное введение жёсткого внутреннего нормирования. Сегодня же. Аудит всех складов, от пищеблока до запасов в лабораториях (у нас же спирт, глюкоза, сухое молоко для экспериментов). Централизованная выдача. Приоритет — детям, кормящим матерям, тяжелобольным, потом — персонал, выполняющий критически важные работы. Студентов переводим на частичное самообеспечение. Это вызовет ропот, недовольство.

— Ропот лучше цинги и голодных обмороков, — отрезал Лев. — Делай. Это твоя зона.

— Сделаю, — коротко кивнула Катя, делая пометку.

Слово взял Пётр Игнатьевич. Его голос был тихим, но уверенным.

— Третий пункт, Лев Борисович. Наше собственное хозяйство. Сейчас это: две теплицы на 200 квадратных метров, свинарник на двадцать голов, курятник на сотню кур, огород в два гектара. Производим около 15% от потребностей в овощах, 5% — в мясе и яйцах. Капля, как правильно заметил Иван Семёнович.

— Но её можно увеличить? — спросил Лев.

— Можно. Но не мгновенно. — Агроном снял очки, протёр их. — Все свободные земли внутри ограды и за ней — это ещё около десяти гектаров. Их можно засеять скороспелыми культурами: редис, салат, шпинат, потом — капустой, свёклой, картофелем. Но нужны семена, удобрения, техника. И главное — руки. Мобилизовать на сельхозработы можно студентов, часть вспомогательного персонала, но это отвлечёт их от основных обязанностей. И урожай — через два-три месяца. У нас этого времени нет.

— Технику дам, — хрипло сказал Крутов. Он до сих пор молчал, обдумывая. — У нас в депо два списанных «полуторки» и один «ЗИС». Я их за неделю переделаю в трактора. Прицеп, бороны… сделаем. Удобрения… — он почесал затылок, — с химиками посоветуюсь. Селитры, наверное, можно наскрести. Но это всё — на будущее.

— Есть ещё вариант, — тихо вступил Жданов. Все повернулись к нему. — Он не системный. Он… человеческий. Мы можем обратиться не к государству, а к самим людям. К коллективу. Объяснить ситуацию честно, не скрывая. Объявить, условно, «продовольственный десант». У многих сотрудников есть родственники в окрестных сёлах. Можно организовать выездные группы для закупок продуктов напрямую у колхозов, у единоличников. Кто-то умеет рыбачить — Волга под боком. Кто-то может сдавать излишки со своих огородов в общий котёл. Это не система, это паллиатив. Но это может дать нам те самые две-три недели передышки, пока не заработают свои посевы и не подействует давление на власти.

Наступила пауза. Семён Васильевич, парторг, нахмурился.

— Товарищ Жданов, это… стихийно. Неорганизованно. Может привести к спекуляции, к злоупотреблениям.