Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 11

Лев взял историю. Данные были скудны: бледность, АД 90/60, пульс слабый, частый. Но Виноградов подчеркнул карандашом странную фразу в описании фельдшера: «кожные покровы с своеобразным буроватым оттенком».

— Он сейчас в палате? — спросил Лев.

— В третьей.

Они вошли. Пациент, худой, с впалыми щеками, лежал, уставившись в потолок. И действительно — его кожа, особенно на открытых участках рук и лица, имела странный, не желтушный, а именно буроватый, «грязный» оттенок, как у старинной бронзовой статуэтки. Лев подошёл, поздоровался, взял за руку. Кожа была сухой, холодной.

— Слабость сильная? — спросил он.

— С ног валюсь, товарищ доктор, — тихо ответил рабочий. — И в глазах темнеет. И соль… странная стала. Обычную в столовой есть не могу, противно. А вот на селёдку солёную тянет.

Лев и Виноградов переглянулись. Мысль, обронённая когда-то на лекции ещё в институ, всплыла в памяти Льва чётко, как отпечаток на рентгеновской плёнке. Болезнь Аддисона. Хроническая недостаточность коры надпочечников. «Бронзовая болезнь». В его времени её диагностировали анализами на кортизол, здесь, в сорок четвёртом, это был диагноз исключения, часто посмертный.

— Владимир Никитич, — тихо сказал Лев, отходя к окну. — Гипотензия, адинамия, гиперпигментация… и тяга к соли. Надпочечники.

Виноградов кивнул, его умные глаза загорелись азартом охотника, напавшего на след редкого зверя.

— Думаю, вы правы. Но как подтвердить? Проба с водой и солью? Измерение диуреза?

— И это. Но можно попробовать ещё кое-что. — Лев нахмурился, выуживая из памяти обрывки знаний. — Есть такая теория… стимуляция собственных надпочечников. Вводим адренокортикотропный гормон гипофиза — АКТГ. Если причина в гипофизе — станет лучше. Если в самих надпочечниках — реакции не будет. Но для этого нужен экстракт АКТГ. А у нас…

— А у нас, — подхватил Виноградов, — как раз идёт работа по выделению гормонов гипофиза в экспериментальном отделе. У Богомольца, кажется, были наработки. Я свяжусь.

— А пока — солевой режим, покой, и… — Лев понизил голос, — у Ермольевой и Баженова должен быть синтезирован новый гидрокортизон. В экспериментальных количествах. Если диагноз верен, это единственное, что может его поставить на ноги.

Виноградов внимательно посмотрел на него.

— Вы хотите применить экспериментальный препарат? Может использовать обычный гидрокортизон?

— Хочу дать человеку шанс. Год назад он бы просто умер от криза, и мы бы не знали почему. Теперь у нас есть и диагноз, и, возможно, оружие. Это и есть прогресс, Владимир Никитич.

Они вышли из палаты. Лев чувствовал знакомое, щемящее волнение учёного, стоящего на пороге открытия, которое спасёт в будущем тысячи. Но сейчас на кону была одна жизнь. И это уравнивало шансы.

Глава 5

Пир и дефицит ч. 2

На втором этаже, в операционном блоке, воздух был другим — стерильным, холодным, с едким запахом хлорамина и эфира. Здесь царил Фёдор Григорьевич Углов. Лев застал его в предоперационной, где на столе лежал мужчина лет сорока с явной клиникой «острого живота»: доскообразное напряжение мышц, болезненность в правой подвздошной области, но температура субфебрильная.

— Аппендицит? — тихо спросил Лев, надевая халат.

— Не похоже, — буркнул Углов, изучая анализы. — Лейкоциты повышены, но не критично. Боль мигрирует. И начиналось не с эпигастрия. Чёрт его знает. Резать будем — посмотрим.

— А если не аппендицит? — Лев подошёл к столу, положил руку на живот пациента. Тот застонал. — Фёдор Григорьевич, помните те эндоскопы, что Крутов делал для интраоперационной ревизии брюшной полости?

Углов нахмурился.

— Помню, игрушки. Толку от них — чуть. Освещение слабое, обзор мизерный.

— Но достать до правой подвздошной ямки можно. Если это дивертикулит Меккеля, или, не дай Бог, опухоль, мы зря резать будем. Давайте глянем.

Углов вздохнул, и кивнул медсестре.

— Несите «глазок» Крутова. И лампу помощнее.

Через десять минут примитивный эндоскоп — металлическая трубка с линзами и лампочкой на конце — был введён через маленький разрез. Лев смотрел в окуляр, медленно поворачивая трубку. На экране (зеркальце, направленное на белый лист) Углов и ассистенты видели смутное, колеблющееся изображение: петли кишок, сальник… И вдруг — чёткий, воспалённый, перфорированный на верхушке отросток, отходящий от подвздошной кишки примерно в 50 см от илеоцекального угла.

— Чёрт! — выдохнул Углов. — Дивертикул. И уже дырявый. Ну что ж, Лев Борисович, ваша взяла. Резать всё равно надо, но теперь знаем, куда. — Он уже поворачивался к инструментальному столу, но не удержался от ворчания: — Раньше резали — и Бог в помощь. А теперь ты заставляешь подглядывать в эту трубочку, как астроном какой! Наука, ёлки-палки!

Лев улыбнулся, отходя от стола. Медицинский цинизм был лучшим свидетельством того, что технология прижилась. Ею уже ругались, значит, пользовались.

На этом же этаже, в новом реабилитационном центре, пахло деревом, лаком и потом. Здесь царил другой дух — не борьбы со смертью, а мучительного возвращения к жизни. В цеху протезирования, среди станков и верстаков, стоял молодой лейтенант, лет двадцати пяти, с аккуратно зашитой культёй левого предплечья. Перед ним на столе лежала тёмная, блестящая конструкция из дюраля, кожи и тонких тросиков — рабочий прототип биоуправляемой кисти.

Инженер Ефремов, сам передвигавшийся на костылях, с сосредоточенным видом возился с культёй, прикрепляя датчики, считывающие электрические потенциалы мышц.

— Не получается, Борис Фёдорович, — с отчаянием в голосе сказал лейтенант. — Я напрягаю, а она… дёргается как попало.

— Потому что ты не «напрягаешь», а пытаешься рукой, которой нет, — спокойно ответил Ефремов. — Забудь про руку. Думай про действие. Хочешь взять стакан — представь, как берёшь. Мозг сам подаст нужный сигнал.

Лев наблюдал, прислонившись к косяку. Он видел, как по лицу лейтенанта проступает гримаса усилия, как дрожит культя. Протез лежал неподвижно.

— Давайте иначе, — тихо сказал Лев, подходя. — Лейтенант, как вас?

— Васильев.

— Васильев. Вы играли до войны во что-нибудь? На гитаре? На баяне?

— На… на балалайке немного, — удивлённо ответил тот.

— Вот и думайте не о стакане. Думайте о том, чтобы зажать струну. Тонкое, точное движение. Попробуйте.

Васильев закрыл глаза. Его лицо расслабилось. Культя дрогнула едва заметно. И три пальца на протезной кисти плавно, почти беззвучно сошлись, имитируя щипок.

Тишина в цеху стала звенящей. Потом Ефремов хлопнул себя по лбу.

— Гениально! Не действие, а образ действия! Лев Борисович, да вы…

Но он не договорил. Васильев открыл глаза, увидел сомкнутые пальцы протеза, и по его лицу, суровому, обветренному, потекла единственная, тяжёлая, мужская слеза.

— Получилось… — прошептал он.

Лев отошёл, дав ему время наедине с этой маленькой, огромной победой. Он смотрел на свои собственные, целые, сильные руки. Инструменты, которые могли провести сложнейшую операцию. Но создать механизм, который вернёт человеку чувство себя целым — это было искусство другого порядка. И они уже делали это здесь и сейчас.

Возвращаясь в свой кабинет, он чувствовал редкое, почти забытое чувство — удовлетворение. Система работала, знания воплощались. Люди спасались. Это был тот самый «шедевр рутины», ради которого всё затевалось. Он вошёл в кабинет, на ходу снимая халат, и собирался было продиктовать Марии Семёновне мысли по поводу ускорения работ по гормонам, как дверь распахнулась.

Ворвался Иван Семёнович Потапов, завхоз, заместитель Сашки по АХЧ. Его лицо, обычно красное и деловитое, было пепельно-серым. На лбу сияли капли пота. Дышать он не мог, словно пробежал все шестнадцать этажей.

— Лев Борисович… — он охнул, схватившись за косяк. — Беда. Только что… с городского продовольственного комбината… телефонограмма…

— Иван Семёнович, успокойтесь. Сядьте. Воды, — распорядился Лев, указывая на стул. Но Потапов не садился.