Цена жизни: Возвращение долгов - Каплий Анастасия Константиновна - Страница 8

– Он обо всем так заботится, – заметила Миранда, и в ее голосе не было и тени яда, лишь констатация факта.

– О, да! – Лилия на мгновение забыла о смущении и посмотрела на Миранду с настоящим жаром. – Он всегда спрашивает, не тяжело ли, хорошо ли мы едим, не грубит ли кто. У него даже расписание смен такое, чтобы мы высыпались. Мартин говорит, что такого ни в одном доме в Ронгарде нет. Господин Кортуфен говорит, что уставший слуга – это плохой слуга. И… и он платит намного больше, чем другие. У меня теперь есть сбережения. – Она вдруг спохватилась и снова опустила глаза, будто выдала какую-то страшную тайну. – Я… я не должна это говорить. Простите.

Миранда смотрела на нее, и внутри все сжималось. Вот она, идеальная система Эдмунда. Он не просто покупал слуг. Он покупал их лояльность. Их благодарность. Он создавал им такую жизнь, которую они больше нигде не могли получить. И на фоне этой сытой, безопасной заботы ее собственное стремление к свободе должно было казаться им верхом неблагодарности и безумия.

– Не извиняйся, – тихо сказала Миранда. – Это хорошо. Иметь сбережения. Значит, у тебя есть мечта?

Лилия снова удивленно взглянула на нее. Видимо, госпожи редко интересовались мечтами служанок.

– Я… я коплю на приданое, – прошептала она, и ее щеки порозовели. – Чтобы когда-нибудь… выйти замуж. И открыть маленькую лавку. Цветовую. Или с вышивками.

Она говорила о простом, земном счастье. О том, что было так понятно и так недостижимо для Миранды, чья собственная жизнь превратилась в сложный, опасный узор из лжи, магии и бегства.

– Это прекрасная мечта, Лилия, – сказала Миранда, и в ее голосе прозвучала неподдельная, светлая нежность. – Держись за нее.

Она помолчала, глядя, как последний луч солнца догорает на крыше особняка.

– Моя мама… – начала Миранда, больше думая вслух, чем обращаясь к служанке, и в ее голосе послышалась легкая, ностальгическая улыбка. – Она всегда говорила, что главное для девушки – выглядеть, как подобает. Выбрать достойного мужа. Создать уютный дом. Всю жизнь я слышала, что мое главное предназначение – быть украшением чьей-то жизни. – Она посмотрела на свои руки в тонких перчатках. Руки, которые могли чувствовать сердцевину металла и которые так и тянулись к масляным шестеренкам и чертежам. – Но я всегда думала: а что, если главное – не быть украшением, а создавать что-то самому? Что-то настоящее. Пусть даже это будет одна-единственная, но твоя собственная вещь.

Лилия слушала, завороженно. Для нее такие слова были сродни речи с другой планеты.

– Но… разве это не опасно? – робко спросила она. – Хотеть своего?

– Опасно, – согласилась Миранда, и ее губы тронула странная, печальная улыбка. – Но иногда сидеть в красивой клетке, где о тебе заботятся, еще опаснее. Потому что однажды ты понимаешь, что разучился думать свою головой. И тогда ты уже не ты. А просто… очень дорогое и правильное украшение.

Она встала, отряхивая подол платья. Сумерки сгущались, зажигая в окнах особняка ровные, недружелюбные огни.

– Пойдем, Лилия. Нас, наверное, уже хватились.

Они молча шли обратно. Но теперь молчание между ними было иным. Оно было насыщено не страхом, а непониманием и смутным, тревожным любопытством со стороны Лилии. Миранда не пыталась ее переубедить или завербовать. Она лишь бросила в плодородную почву ее сознания одно-единственное семя – мысль о том, что есть иной путь. Путь, где ценят не только сытый покой, но и дерзость собственной мысли.

И кто знает, возможно, когда-нибудь это семя прорастет. А пока у нее появилась еще одна, почти невидимая ниточка в лабиринте под названием «особняк Кортуфена».

Как-то вечером Эдмунд застал ее за чертежом. Она изображала глубокую задумчивость.

– Что так поглотило тебя, моя дорогая? – его голос прозвучал прямо у ее уха. Он подошел бесшумно.

Миранда не вздрогнула. Она медленно подняла на него глаза, позволив в своем взгляде смешаться усталости и искренней увлеченности.

– Эта система передач модели машины, что выпустили недавно, – она ткнула карандашом в чертеж. – Она неэффективна. Потеря энергии на трение слишком велика. Я думаю… я могла бы улучшить ее. Если бы у меня был доступ к справочникам по новым сплавам. Или… – она сделала паузу, играя с перламутровой ручкой карандаша, – или если бы я могла сама протестировать материалы. Моя магия чувствует металл. Его структуру.

Эдмунд замер. В его глазах вспыхнула та самая, хищная искорка интереса. Он видел в ней украшение, статус, объект обладания. Но он также видел и уникальный инструмент. И инструмент нужно точить.

– Это опасно, Миранда, – произнес он, но в его голосе не было запрета. Был расчет.

– Под твоим контролем, разумеется, – она опустила глаза, изображая покорность. – В специально оборудованном помещении. Ты же говорил, что мой дар – часть меня. Может, пора перестать его бояться и начать… – новая пауза для подбора слова, – использовать? Разумно.

Он смотрел на нее долго, и Миранда чувствовала, как его взгляд сканирует каждую черту ее лица, ища ложь, что надежно спряталась за маской ученого, увлеченного своей работой. Маска была так хороша, что почти стала правдой.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Я подумаю. Возможно, в подвале есть подходящее помещение с усиленной изоляцией.

Девушка кивнула, снова погрузившись в чертежи, как будто его согласие было лишь мелким эпизодом. Но внутри все замерло. Подвал. Это был шанс. Подвалы в таких особняках часто имели выходы в служебные тоннели, старые угольные ходы, канализацию.

Он наклонился и поцеловал ее в макушку.

– Я рад, что ты нашла себе занятие. Оно облагораживает тебя.

Когда он вышел, Миранда медленно подняла руку и провела по тому месту, где только что были его губы. Затем ее голова резко тряхнулась, выбивая ненужные мысли. Ее лицо было спокойным и твердым, как у генерала, готовящего самую рискованную битву в своей жизни.

Она не просто выживала. Она готовила почву. Каждая уступка Эдмунда, каждая новая деталь в устройстве особняка, каждая слабость слуг – все это были кирпичики, из которых она строила свой собственный, тайный план. Ведь ОН ждет ее у выхода.

Глава 4. Враги познаются в беде

Тишина в камере была иной, нежели та, что царила в казематах для обычных узников. Она была густой, настоянной на столетиях страха, отчаяния и сломленных воль. Воздух, пропахший сыростью и ржавчиной, казалось, впитывал звуки, не давая им родиться. Масляный светильник, призванный освещать это подземное царство, отбрасывал на стены лишь жалкие, пляшущие тени, подчеркивая мрак, а не разгоняя его.

В этом зыбком полумраке два врага измеряли друг друга взглядами. Алан Торнфилд, все еще тяжело дыша после изматывающего перехода сквозь камень, опирался спиной о холодную стену. Его зелёные глаза, уставшие, но не сломленные, сверлили сидящего в углу человека. Лоренс, павший босс «Золотой Тени», выглядел как старый, побитый жизнью лев. Его дорогой костюм был изорван, лицо покрыто ссадинами, но осанка, манера держать голову – всё кричало о врожденном, неистребимом достоинстве. Он не суетился, не пытался казаться меньше. Он просто был. И в этой невозмутимости сквозила такая сила, что её можно было потрогать.

– Ну что, капитан? – голос Лоренса был низким, бархатным, без тени страха или подобострастия. Он напоминал скрип хорошего старого виски, наливаемого в хрустальный бокал. – Решили, с чего начнете? С обвинительной речи или с курса молодого подпольщика? Цитату, пожалуй, оставлю при себе. Ситуация и так достаточно красноречива.

Алан медленно выпрямился, его рука легла на рукоять револьвера. Движение было не угрожающим, а скорее привычным, окончательным.

– Речи излишни, Лоренс. Мы оба знаем, за что. За Эванса и Рида. Двух мальчишек, которые верили, что очистят этот город от гнили, вроде тебя.

Он сделал шаг вперед, и тень от капюшона скользнула по его лицу, делая черты резче, старше.

– Они доверяли мне. А я повел их под пули твоих киллеров. Два месяца я шел по следу. Две зацепки, три свидетеля, пачка фальшивых монет с отпечатком твоего цеха. Всё сходилось на тебя. Всё. Мое чутье, которое редко ошибается, кричало, что ты – цель. Но сейчас, глядя на тебя здесь… Оно шепчет что-то другое. Словно я читал книгу, где последнюю главу вырвали и подменили.