Черный воздух. Лучшие рассказы - Робинсон Ким Стэнли - Страница 114

Но вдруг из-за Марвик-Хед, с юга, вывернуло суденышко, тихоходная рыбацкая лоханка из Стромнесса. Рисково взлетая на гребни высоких волн, она устремилась в открытое море, на северо-запад, к… а в самом деле, куда? Островов дальше нет. Только Исландия, Гренландия да Шпицберген. Куда этот рыбак направляется на ночь глядя, перед самым закатом, да при таком крепком западном ветре?

Охваченный странным восторгом, Фрэнк долгое время смотрел тральщику вслед, пока суденышко не превратилось в темную точку у самого горизонта. Море покрылось барашками пены, ветер крепчал, набирал силы; чайки, подхваченные токами воздуха, одна за другой опускались на скалы внизу. Скользившее к северу солнце склонилось к самой воде, катерок вдалеке казался не больше щепки, и тут Фрэнк вспомнил о мостике к Мейнленду. О приливе.

Сбежав вниз, к воде, он с замиранием сердца увидел, что бетонные плиты заливает белой, кипучей волной, прихлынувшей справа. Застрянешь здесь – придется вламываться в музей или жаться в уголке церкви до утра… но нет, накрывшая бетон волна отступила. Если поторопиться…

Грохоча подошвами, Фрэнк миновал лестницу и со всех ног помчался по шероховатому бетону. Слева над водой возвышались десятки параллельных гребней песчаника, но правую сторону уже затопило, а разбившаяся о плиты волна вновь захлестнула мостик, вымочив штаны до колен, наполнив морской водой башмаки и перепугав Фрэнка сверх всякой разумной меры. Выругавшись, он побежал дальше.

Вот и скала, и пять ступеней наверх. Возле машины он остановился, с трудом перевел дух, забрался на пассажирское место, снял башмаки, носки и штаны, переоделся в сухое, сменив башмаки на кроссовки, и снова вышел наружу.

Усилившийся ветер дул ровно, яростно, точно стремясь сорвать с места, поднять к небесам и машину, и мыс, а заодно и весь океан. Приготовление ужина обещало стать задачей нелегкой: от ветра машина защищает из рук вон плохо; задувая под днище, ветер погасит пламя горелки.

Развернув пенковый коврик, Фрэнк прислонил его стоймя к подветренному борту «сьерры» и подпер мокрыми башмаками. Вместе с бортом коврика оказалось довольно, чтобы кое-как укрыть от ветра крохотный синий венчик огня. Усевшись на асфальт рядом с горелкой, Фрэнк устремил взгляд на огонь и на море. Под натиском ураганного ветра бухта Берсей вспенилась от края до края, стала скорее белой, чем голубой. Машина покачивалась на амортизаторах. Солнце наконец полого соскользнуло в море, за горизонт, однако синие сумерки обещали затянуться еще на долгое, долгое время.

Когда вода закипела, Фрэнк всыпал в котелок пакетик «Кнорра», размешал варево, подержал на огне еще пару минут, выключил газ и принялся за еду, черпая исходящий паром гороховый суп прямо из котелка. Ложка супа, ломтик сыра, ломтик салями, глоток красного вина из жестяной кружки, еще ложка супа… Ужин в такой обстановке доставлял невероятное, абсурдное удовольствие: ветер, небось, просто в ярости!

Покончив с едой, Фрэнк отворил дверцу «сьерры», убрал внутрь походную кухню, надел ветровку и непромокаемые штаны, обошел автостоянку, а затем прошелся по невысокой скалистой кромке мыса Баккой, любуясь Северной Атлантикой, раздираемой в клочья штормовым ветром, разгулявшимся во всю мощь. Точно так же ходили здесь люди и до него, многие тысячи лет. В густо-синем вечернем сумраке казалось, будто шторм не закончится, не утихнет вовек.

В конце концов Фрэнк вернулся к машине, достал из рюкзака блокноты и вновь подошел к краю мыса. Ветер хлестнул по уху, точно ладонью. Усевшись, Фрэнк свесил с обрыва ноги. Океан окружал его с трех сторон, ветер свистел над головой слева направо, горизонт стал границей чернейшей синевы с самой синей из черных красок на свете. Фрэнк поболтал ногами, постучал каблуками о камень. Света как раз хватало, чтоб отличить исписанные страницы от чистых. Их-то он и принялся срывать со спиралей, скатывать в шарики и швырять прочь. Белые мячики один за другим улетали вправо и тут же исчезали во мраке, среди пенных волн. Расправившись со всеми записями, Фрэнк выдернул из скреплявших блокноты спиралек зубчатые бумажные ленточки и тоже швырнул их в море.

Над мысом заметно похолодало, натиск ветра не ослабевал. Вернувшись к машине, Фрэнк устроился на пассажирском месте, а блокноты бросил на сиденье водителя. Западный горизонт затянуло густой синевой. Должно быть, уже не меньше одиннадцати.

Посидев в темноте, Фрэнк зажег свечку и поставил ее на приборную доску. Машина покачивалась на ветру, пламя свечи заплясало, затрепетало на фитильке, черные тени в кабине задрожали точно в том же ритме, что и огонек.

Фрэнк развернул один из блокнотов. Под отсыревшей картонкой обложки осталась всего пара-другая страниц. Отыскав в рюкзачке для прогулок ручку, он прикрыл страницу рукой, коснулся кончиком стержня бумаги в колеблющейся тени ладони и написал: «Я верю: Человек по природе своей добродетелен. Я верю: в грядущем веке нас ждет жизнь куда более мирная, куда более обеспеченная, чем когда-либо прежде в истории».

В темноте за стеклом протяжно выл ветер.

Мьюр на Шасте

– Твоему великодушию непременно должна быть граница, – сказал Эмерсон, будто за неделю знакомства, проведенную среди райских кущ Йосемити, возможно разобраться в чертах чужого характера, во всех его гранях и острых углах.

Однако совет его, если вдуматься, определенную ценность имел, так как все грани и острые углы характера Мьюра были надежно погребены под залитыми солнцем лесными полянами, в журчании ручья, и, может быть, старый философ просто хотел сказать, что скрывать острых углов характера ни к чему, что в жесткости характера нет ничего дурного. Действительно, ценный урок.

«Шаста – гора совершенно эмерсоновская», – думал Мьюр, сидя на одном из зубцов ее вершины. В юности она вознеслась к небесам, поднялась над окрестными равнинами на десять тысяч футов, теперь же состарилась, покрылась корой ледника, просторный пик ее округлился, кратер зарос землей, созидательный жар поостыл. Однако вдоль склонов по-прежнему тянулись острые выступы застывшей лавы, а огня, поднимавшегося из недр горы, вполне хватало, чтоб вскипятить жидкую грязь в озерце невдалеке от вершины, а главное – сама заснеженная громада горы, уединенной, могучей, задумчивой, богоподобной. Точно таким же был и он, Эмерсон…

Мьюр взвесил в ладони медный барометр. В то утро он и его знакомец, Джером Биксби, поднялись на Шасту, чтоб сделать кое-какие метеонаблюдения, однако на самом деле метеонаблюдения были всего лишь поводом взойти наверх и оглядеться вокруг. Отсюда, с вершины, горы виднелись повсюду – Береговой хребет, Сискию, Тринити Алпс, и северная Сьерра, и заснеженный, плосковерхий Лассен – горы на всех румбах компаса, дикая мешанина хребтов и пиков.

Из долин на глазах поднимались, переплескивались через горные гребни пушистые облака, вскоре укрывшие все вокруг, кроме Шасты. Мьюр оказался на снежном островке посреди облачного океана. На западе вспухала, росла грозовая туча. Сверкающий «лоб» грозы казался твердым, как мрамор. Окинув тучу взглядом ценителя, чувствуя, как ветер треплет бороду, пронизывает насквозь ткань куртки, Мьюр замер в восторге, охватывавшем его при каждом восхождении на гору… однако Биксби уже плелся к нему, увязая в белом снегу, укрывавшем вершину, – ни дать ни взять, угодивший в сугроб муравей. Биксби ждал его ниже, на склоне, но сейчас, пыхтя, одолел невысокий каменный гребень (все, что осталось от стенки кратера, высшую точку горы) и, едва подойдя к Мьюру, заговорил:

– Спускаться пора: гроза на нас движется!

– Еще серия замеров, – раздраженно откликнулся Мьюр.

Показания приборов его, правду сказать, ничуть не заботили: просто уж очень спускаться вниз не хотелось.

Так ли, иначе, оба остались на вершине горы. Вскоре ветер окреп, посвежел, а чистый воздух над головой подернулся прядями тумана вроде оческов шерсти. Стоило Мьюру покончить с измерениями, обоих окутала туча, ветер усилился, а как только он следом за Биксби преодолел стенку кратера, шестигранные градины застучали по истерзанному красному камню, глухо забарабанили по слежавшемуся снегу и по спине.