Французские гастроли (СИ) - Ковригин Алексей - Страница 81

Отвезти тебя в полпредство? Не выгонят, конечно, но сдадут в сиротский дом, а там для тебя верная смерть. Это в Союзе детей хоть и впроголодь содержат, но всё-таки кормят. Во Франции смертность от голода в детских приютах запредельная, в своём прошлом читал об этом, так что знаю. Отвести к Лепле? А кто за тобой там будет приглядывать? Девушки, существа конечно добросердечные, но из них «мамаши»… те ещё. Поиграются и надоест.

Лопато? Вот уж Илья-то Аронович обрадуется такому «подарку»! Не, такой обузой обременять его не стоит, как и Анатру. Вронская? Тоже «мимо кассы», ей такая «радость» и даром не нужна. Что же делать-то? Гарсон приносит молоко и начинаю осторожно поить Люси. Стараясь, чтоб она не захлебнулась. Девочка вцепилась в стакан обоими руками и давится даже мелкими глотками. Но тут приносят куриную грудку и булку в виде рожка. С трудом отобрав стакан из рук девчушки, отщипываю мелкие кусочки грудки и скармливаю их ребёнку.

Ополовинив грудку и допив молоко, в булку Люси вцепляется обеими руками, но не доедает и до половины. Её разморило в тепле, и она начинает засыпать. Привалившись к моему боку, она сонно вздыхает и, доверчиво обхватив мою руку, отключается. Много ли надо оголодавшему и обессиленному ребёнку? Только чтоб приласкали, покормили… и чтоб потом не бросили! Чёрт! Что делать-то? Гарсон умоляюще смотрит на меня и даже не заикается об оплате. Он, наверное, и сам готов мне приплатить, лишь бы я поскорее исчез из его жизни. Отсчитываю сто франков и достаю визитку:

— Я забираю Люси. Если кто-нибудь девочкой будет интересоваться, дашь номер моего телефона с визитки. Если сможешь найти её метрику, получишь ещё сто франков. Если мне позвонит какой-нибудь вымогатель, переломаю ноги и ему, и тебе. Если метрика окажется фальшивой, сломаю тебе руку. Ты всё понял? — требовательно смотрю на гарсона. Мне денег не жалко, но тупые разводы надо пресекать на корню.

— Да кто ей будет интересоваться-то? Инессу уже месяца два никто не видел, а кроме неё девчонка никому не нужна. Но насчёт метрики поспрашиваю, хозяйка обычно всё, что остаётся после жильцов, загребает себе, если метрика была, то выкуплю. — сомневаюсь, что именно выкупит, но искать станет наверняка. Сто франков на дороге не валяются.

Осторожно встаю со стула и снимаю с себя куртку, в машине холодно, а девочка в тепле разомлела. Пытаюсь забрать из руки Люси недоеденный рожок, но это бесполезно, вцепилась в него намертво, хоть и спит. Хорошо хоть что в рукав куртки детская ручка пролезает беспрепятственно вместе с булкой. Поднимаю девочку на ноги, ставлю на стул и укутываю своей курткой, как часового постовым тулупом. Настоящий часовой… даже не проснулась! Переношу её в салон и укладываю на заднее сидение дивана, Люси безмятежно посапывает, привалившись спиной к стенке.

Давлю на газ и Бентли несётся по проспектам Парижа, как на пожар. Надо завезти девочку домой и успеть в полпредство. Как быть с Люси решу попозже, а пока попрошу Катерину присмотреть за ребёнком до вечера. Очень надеюсь, что она не откажет, иначе и не представляю, что мне делать. Хорошая машина Бентли. Несётся этот монстр по проспекту, и все встречные машины к тротуарам жмутся, а попутки, словно кузнечики в летний день, из-под ног в разные стороны порскают. Ещё бы! Такого носорога нечасто встретишь на дорогах Франции.

— Катерина! — видимо интонации моего голоса так пугают женщину, что она выскакивает из своей комнатки, даже забыв надеть фартук и чепчик горничной.

— Да, Михаил Григорьевич. Я слушаю Вас! — с непривычки морщусь. Вот категорически нельзя женщинам газет читать! Полтора года был просто Мишей, или Мсье Лапин, если приходилось официально обращаться. А как начиталась газет, да узнала, что я не просто студент-пианист, а дирижёр оркестра, так и превратился сразу в «Михаила Григорьевича» и бесполезно ей что-либо объяснять. Так воспитана. В почитании старших и начальников, кем бы они ни были.

— Помоги мне, пожалуйста! — протягиваю ей свою ношу и тут Катерина замечает в моих руках куртку, из которой торчат детские ножки. Она вскрикивает и прижимает ко рту ладонь.

— Сбили? — в широко раскрытых глазах женщины плещется ужас.

— Да типун тебе на язык! — суеверно сплёвываю три раза через левое плечо. — Никогда так не говори, сглазить можешь! Мне в полпредство срочно надо, а Люси оставить не с кем. Сирота она, мать погибла, отца нет. Так получается, что кроме меня она никому и не нужна. Я тебе потом всё подробно расскажу, может, и ты мне чего посоветуешь? Куда её положить? Спит она, я её немного покормил, а она в тепле и сомлела. Её бы потом, как проснётся, молоком напоить, а то она в последнее время голодала. И — да, она, наверное, обовшивела, так что будь с ней поаккуратнее, а то сама нахватаешься.

— Положите её сюда на кушетку, я разберусь, не беспокойтесь. Но куда же Вы? А как же куртка ваша, Михаил Григорьевич? — это Катерина замечет, что я направляюсь к выходу, но только беспечно отмахиваюсь. В вязаном толстом свитере и сапогах не замёрзну, а переодеваться в «цивильное» времени нет. Опаздывать в полпредство не стоит. По пустякам Марсель Израилевич меня дёргать не станет, знает, что у меня работы и так невпроворот.

* * *

В полпредство подъезжаю к шести вечера. Конечно, немного поздно. Но в последнее время посольские работают чуть ли не круглосуточно, хотя официально рабочий день заканчивается в пять вечера. Но попробуй тут, уйди. А вдруг важный звонок из Москвы, а тебя нет на месте? Потом не докажешь, что ты не верблюд, и трудовым законодательством не прикроешься. Не то время, не те люди. Тебя просто не поймут, а выводы сделают. Вот и сидят до девяти вечера, зато уйму работы успевают переделать.

Прохожу в кабинет Розенберга и вижу, что он рад оторваться от текучки и передохнуть, но глаза выдают какое-то внутреннее его напряжение. По уже сложившейся традиции начинаем с небольшого чаепития, за которым рассказываю о том, как прошёл день и о своих ближайших планах. Заодно передаю письма для мамы и Менделя. Письма, как обычно, незапечатанные. Как-то ещё Довгалевский поинтересовался, почему я их не запечатываю. Я только криво усмехнулся, «чтоб нашим особистам было меньше работы». С тех пор никто вопросы не задаёт. Сами прочитают, сами заклеят, зачем лишний раз людей утруждать?

— Миша, сегодня Соединённые Штаты официально признали Советский Союз! — новость, конечно, хорошая и долгожданная, но не за этим же вызвал меня Розенберг? Вопросительно на него смотрю, ожидаю продолжения и не ошибаюсь.

— Мои знакомые сообщили, что твой начальник в Одессе отстранён от должности и уволен. — Марсель Израилевич внимательно отслеживает мою реакцию и, как я понимаю, обескуражен отсутствием оной.

— Хм… А вот тут я что-то не совсем понял? Какой «мой начальник»? У меня таких в Одессе нет! — поднимаю на Розенберга насмешливый взгляд и ухмыляюсь: — Если Вы имеете в виду Юрия Моисеевича, так он мне не начальник. Я ж сразу предупреждал, что мой приезд — это не спецоперация ОГПУ. А насчёт Перцова я могу сказать только одно: человек он верный и преданный, но водка и бабы любого до цугундера доведут.

— Так ты знаешь, что он арестован не по политическим мотивам? Но откуда, Миша? — тяжко вздыхаю. Да откуда ж я могу это знать? В это время так обычно и практиковалось. Редко кого сразу арестовывали «за политику», традиционно сначала снимали за развал работы или за пьянку. Затем уж арестовывали по уголовным или бытовым «мотивам», а дальше уж как «повезёт». Могли и «забыть», а могли и политику пришить. Всё зависело от конъюнктуры «текущего момента».

Был у меня в прошлом хороший знакомый, отличный фотолюбитель и большой бабник. У него только официальных браков было три, не считая «неофициальных», так что «в женском вопросе» он был «профессионалом». Как-то показывал мне свои первые фотографии и со смехом рассказал их историю, довольно занимательную на мой взгляд, и чем-то перекликающуюся с современной мне сейчас действительностью.