Слишком хорошо, чтобы быть правдой (2) - Эльберг Анастасия Ильинична - Страница 8

– А какая она была, твоя бывшая женщина?

– Во-первых, я не ругаюсь при даме. Во-вторых, не имею привычки обсуждать подобное.

Я кивнула и сделала глоток.

– А сколько у тебя было женщин?

– Слишком много.

– Как это – слишком?

– Это плохо. На самом деле, больше всего я люблю три вещи: Ближний Восток, книги и женщин. Первых двух много не бывает. А вот последних зачастую может быть слишком много. Но я ничего не могу с собой поделать. От этих трёх вещей я не откажусь даже под пыткой.

– А ты был верен ей? Своей бывшей женщине?

– Я верен любой своей женщине. Вероятно, поэтому мне верны нечасто.

– Это, наверное, ужасно.

Брайан пожал плечами.

– Может быть, и ужасно. Но, как ты видишь, я до сих пор жив. Мне всегда хотелось понять причину этого. Зачем люди изменяют? Их что-то не устраивает в партнёре?

Но почему изменять – и, самое главное, зачем, если можно поговорить откровенно и сказать, чего не хватает, а что мешает? Неужели измена – это выход?

– Не все могут говорить откровенно, – заметила я. – Зачастую для этого нужно большое мужество. Не всегда можно открыто поведать о своих проблемах.

– Во-первых, измена – это не "своя" проблема. В отношениях вообще не может быть "своих" проблем. С того самого момента, как мы говорим человеку, что хотим быть с ним, наши проблемы становятся общими. И решать их надо тоже сообща, а не пытаться убежать от них и прыгать в другую постель. Во-вторых, мы подняли тему доверия. Я не представляю отношений без доверия – взаимного, разумеется. Какого чёрта я должен тратить драгоценные минуты своей жизни на женщину, которую я постоянно подозреваю во всех смертных грехах?

Я допила мартини и вернула стакан на круглую бумажную подставку.

– Ты когда-нибудь влюблялся?

Брайан задумался.

– Не знаю, можно ли назвать это влюблённостью. Но предположим.

– Ты был счастлив?

– Что ты подразумеваешь под словом "счастье"?

– Тебе было хорошо?

Он сделал паузу и с усмешкой посмотрел на меня.

– Нет.

– Но ты был влюблён.

– Вероятно, был.

– Я не понимаю.

– И я не понимаю. Я думаю об этом уже почти десять лет. Постоянно задаю себе одни и те же вопросы – но не могу найти ответ. Знаю, что ты хочешь спросить.

Сейчас мне двадцать шесть.

Я вздохнула.

– Тебе было шестнадцать.

– Тогда я впервые задумался о том, что такое счастье. Счастье ли это – когда тебе хорошо? Зачастую мы мыслим общепринятыми стереотипами. До того момента, как в нашей жизни происходят какие-то перемены. Ведь любые перемены, даже самые незначительные, влекут за собой внутренние изменения. Вот мы и начинаем думать о том, что однозначные вещи – совсем не такие однозначные, какими кажутся на первый взгляд. Мне было плохо. Но я был счастлив.

Некоторое время я молчала, изучая его лицо.

– Это всё очень-очень странно. Ты не расскажешь мне, кто эта женщина, правда?

– Правда. Отцепим один вагончик с гадостями из моего прошлого. Так будет лучше для нас обоих. Поезд поедет быстрее.

– И сколько таких вагончиков ты мечтаешь отцепить?

Брайан щёлкнул зажигалкой и снова положил её на стол.

– Этот я мечтаю отцепить больше всего, – заявил он. – Такой ответ тебя устроит?

– Просто мне кажется, что это немного глупо. Даже если ты забудешь своё прошлое, оно будет существовать. Мы не можем вернуться назад и прожить какой-то отрезок своей жизни по иному сценарию.

– Ты действительно хочешь это услышать? Да, я спал с женщиной своего отца.

Довольна? Я сделал тебе приятное?

Я опустила глаза.

– Можно ещё мартини?

– Разумеется. – Брайан жестом подозвал официантку. – Будьте добры, мисс, повторите заказ.

Мы молчали довольно долго.

Брайан успел допить вторую порцию виски, после чего снова обратился к официантке и попросил стакан воды.

– У вас очень утомлённое лицо, мисс, – заметил он.

Официантка получила пару зелёных бумажек и воспряла духом.

– Вы хотите что-то ещё, сэр? – спросила она.

– Две рюмки водки, мисс. Мне и леди.

– Я не пью водку, – вполголоса проговорила я, когда официантка отошла.

– Странно, что ты до сих пор сидишь со мной за одним столом. Или это потому, что я дал тебе три тысячи долларов? Впрочем… три тысячи долларов – это деньги, на которые я, наверное, смогу купить тайну. Так что я покупаю у тебя тайну. Ты, конечно, можешь отказаться – это твоё право. В конце концов, мы с тобой уже договорились о покупке улыбки на вечер.

– А ты деловой человек. И какой же должна быть тайна?

– Любой. Выбирать тебе.

– Когда мне было пятнадцать, я украла у отца золотые часы и продала их. А на эти деньги купила целую кучу нижнего белья.

– Здорово, – резюмировал Брайан. – Ну всё. К себе домой я тебя не поведу – два года назад коллеги подарили мне на день рождения золотой "Ролекс".

Я рассмеялась.

– А почему ты его не носишь?

Брайан сердито махнул рукой.

– Лет через сорок. Когда совсем постарею и буду нуждаться в чём-то, что будет придавать моему облику шик и благородство. А пока он отлично смотрится в красивой коробочке.

Я оглядела принесённые рюмки с водкой.

– Это не для того, чтобы пить, – сказал Брайан. – Сейчас я всё объясню.

Он достал из кармана горстку мелочи и, положив деньги на стол, разделил их на две аккуратные кучки.

– Эта игра впервые появилась в Месопотамии. Наверное, тогда они использовали не водку, а что-то другое. Не суть важно. Ты бросаешь монетку в мою рюмку – и я рассказываю тебе тайну. Или что-то личное. Потом мы меняемся местами. И так – до бесконечности. После игры монетки мы должны сохранить.

– Зачем?

– Монетки – это тайны. Если ты забираешь мои тайны, то ты становишься моим другом. Жители Месопотамии верили, что деньги не выдают тайн.

– То есть, если верить жителям Месопотамии, то даже самый жалкий цент – это чья-то тайна?

Брайан склонил голову на бок.

– Интересная мысль! Значит, все люди – потенциальные друзья. Но почему же тогда Ближний Восток – самое неспокойное место во всём мире? Ладно. Бросай. Я буду первым.

Я бросила монетку в его рюмку.

– Когда я учился в университете, у меня были длинные волосы, – заявил мой собеседник и жестом продемонстрировал их длину – чуть выше плеч. – Но мне они быстро надоели. Кроме того, не хотелось иметь ничего общего с хиппи.

– Почему? Ты их не любишь?

Брайан пожал плечами.

– Если честно, то мне всё равно. Против них я ничего не имею. Но война – это один из двигателей прогресса и других не менее важных процессов в мире. Пока есть война, есть военные, которые совершенствуют своё мастерство. Есть учёные, которые разрабатывают новые виды оружия. Есть правые и левые. Есть журналисты, которые пишут о войне… и так далее, это влечёт за собой движение в других, менее агрессивных областях. Война – это постоянные колебания. А что такое мир?

Мир – это статичность и скука. Рано или поздно люди сойдут с ума от скуки и начнут убивать просто так. Я уже не говорю о том, что сама идея мира утопична. В мире никогда не будет равенства, которое является необходимым условием для достижения всеобщего перемирия. Всегда будут деньги – нефть, алмазы, золото.

Будут люди бедные и богатые, смелые и трусливые, коварные и честные… будет всё.

Кроме мира во всём мире. Да и вообще. Я не хочу относиться к какой-то группе людей. Я всегда сам по себе. Мне так легче жить.

– У тебя много таких теорий? – с улыбкой спросила я.

Брайан убеждённо кивнул.

– Миллион. Буду делиться с тобой по мере возможности.

– Ты никогда не пробовал писать книги?

Он брезгливо поморщился.

– Пока что мне хватает стихов. Хотя… может, когда-нибудь и решусь. – Монетка из ещё не тронутой кучки нырнула в мою рюмку. – А теперь послушаем вас, мисс.

– Я служила в армии. Целый год. Связисткой.

– Врёшь! – удивлённо ахнул Брайан.

Я обиженно выпятила нижнюю губу.