"Фантастика 2025-132". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Панфилов Василий "Маленький Диванный Тигр" - Страница 216

Комната у нас узкая, вытянутая в длину, и как бы избито это не прозвучало, более всего она похожа на гроб. Стены оклеены не обоями, а старыми, довоенными ещё газетами в несколько слоёв, испещрёнными следами тараканов и клопов поверх портретов Вождей и броских, кликушеских заголовков.

Под досками полами, пропахшими кошачьей мочой и кое-где выломанными, виден хороший, крепкий паркет, оставшийся, похоже, с самой постройки дома. Пахнет мочой, кошками, лекарствами и клопами, а по углам и в щелях везде валяются пустые пузырьки и блистеры из-под таблеток, мумифицировавшиеся мышиные тушки, несколько удивительные при таком кошачьем запахе, и, в изобилии — тараканы, как живые, так и сушёные.

Выглядит комната, как типичная «заброшка», покинутая людьми много лет тому назад и дожидающаяся сноса. Не хватает, пожалуй, только трупиков крыс, да куч говна, наваленных бомжами по углам. Ну и, пожалуй, запах всё ж таки не столь радикальный…

От прежней хозяйки нам остался только пустой, покосившийся шкаф, изъеденный временем и жучками до последней крайности, и, как по мне, не годящийся даже на дрова, да металлическая кровать без сетки — из тех, что ставят в казармах и общагах. Остальное, как я понимаю, втихую растащили соседи, но впрочем, не жалко…

Слева стена подходит вплотную к давно немытому окну, буквально впритык. Несложно понять, что когда-то большую барскую комнату перегородили досками, сделав из неё две, а вернее всего — три или четыре помещения, в каждое из которых заселилось по ячейке нового, пролетарского общества.

Потолки высоченные, и думаю, не слишком ошибусь, если предположу, что в ширину наша комната меньше, чем в высоту, и от этого, как несложно догадаться, уюта не прибавляется. Коридор, кажется, будет пошире нашей комнаты… да нет, ничуть не кажется!

Окна высокие, со сложным узорчатым переплетением рамы, безжалостно, и довольно-таки давно, выкрашенной белой краской так, что на раме, а местами и на стекле, образовались безобразные потёки. Занавесок или чего-то подобного нет… зато в самом низу форточка, открывающаяся в решётчатый железный ящик, как я понимаю — холодильник.

— А вид какой… — мечтательно сказала мама, подойдя к отцу, вставшему у окна. Он молча притянул её к себе, и мама, прижавшись спиной к широкой груди супруга, замерла, мечтательно глядя на улицу.

— Да… согласился я, — вид!

Вот только мама, судя по всему, видит улицу и прохожих, и может быть, с высоты птичьего полёта, всю Москву, весь её центр и возможности. А я…

… вижу всё это, но ещё и общественный туалет напротив дома, и даже — прежде всего туалет…

Вздохнув, отошёл от окна, мрачно думая, что наверное, в этом времени и в этой стране я никогда не приживусь… Можно сколько угодно считать, что я зажрался, повторяя мантру про равные возможности и преимущества социализма, но…

… это просто не моё время и не моя страна!

«Всё решаемо, — постановил я мрачно, — так или иначе».

Остро захотелось закурить, выпить, а ещё — сунуть кому-нибудь в морду!

За дощатой стеной включили радио, заигравшее что-то бравурное, а потом наш невидимый сосед, с отчётливыми, хорошо слышимыми щелчками, переключил его на нужный канал, и диктор начал рассказывать о перспективах урожая, плавках металла и процентах, по которым мы перегоняем Запад.

— Да уж… — только и сказал погрустневший отец, отпуская маму. Они обменялись «теми самыми» взглядами, от которых у меня заалели уши. Чёрт… вроде и взрослый, поживший мужчина…

Выскочив в ванную, оказавшуюся, каким-то попущением, свободной, я открыл воду, и, опёршись на раковину, некоторое время бездумно следил за тем, как она стекает по грязному фаянсу. Умывшись наконец холодной водой, успокоился малость, и желание разбить свои кулаки о чью-то морду несколько стихло.

Утёршись полой рубашки, огляделся наконец по сторонам, и настроение моё упало до величин отрицательных. Огромная ванная комната запущена так давно и безнадёжно, что не нужно быть социологом, чтобы понять — здесь, в коммунальной квартире на проезде Сапунова, соседи переругались давным-давно, и ведут войну всех против всех, с редкими перемириями, альянсами, привлечениями союзников из соседних квартир и домоуправления.

Осыпавшаяся со стен плитка, и неровный пол, собранный из разносортных осколков кафеля, ерунда, по большому счёту. В стране вечного дефицита, да ещё и в месте общественного пользования, в большой коммунальной квартире, сложно ожидать хоть сколько-нибудь нормального ремонта.

Но вот буквально сталагмиты бурой пыли по углам на потолке, это… внушает! Да и сама раковина, грязная, со следами сколов, краски, засохшей мыльной пены и соплей, внушает даже не отвращение, а омерзение. Всё говорит о том, что обитатели квартиры не убирают здесь принципиально!

Унитаз же…

— С-сука… — с тоской протянул я, глядя на деревянные сидушки, развешанные на гвоздиках, и на сам фаянсовый трон, состояние которого говорит о грядущей холере, чуме, или как минимум — дизентерии!

Воспользовался им по назначению, балансируя в позе орла, снова умылся, и вышел, поскольку в дверь уже кто-то нетерпеливо колотит. В ванную тут же ворвалась немолодая женщина в старом халате, и, не успел я войти в комнату, в спину меня ударил истошный, торжествующий вопль:

— Мыло мокрое, я так и знала! Молодой человек, вам никто не говорил, что нельзя брать вещи других людей без спроса! Не успели приехать…

— Я вам новое куплю, — развернувшись, перебиваю её, давя отчаянно желание дать леща по этим трясущимся щекам.

— Нет, ну что за воспитание… — дама настроена на скандал, но я, будучи не в настроении слушать всяких дур, просто закрыл дверь и привалился к стене, ощущая, как колотится сердце. Хвала Будде и всем Асам, дама не стала долго орать, и примерно через минуту, объяснив нам свою принципиальную позицию, отошла от двери.

Отец вскинул бровь, повернувшись ко мне от окна, на что я, покачав головой, с трудом подобрал слова…

— Это просто ужас какой-то! — выдохнув, тру лицо руками, не зная, как описать состояние раковины и унитаза, не прибегая к мату.

— Ваня… — в комнату ворвалась мама, переполненная эмоциями так, что надави — брызнет, — ты представляешь, у них здесь кастрюли — на замках[69]!

Отец открыл было рот, но снова закрыл и пожал плечами.

— Как-нибудь образуется, — не слишком уверенно сказал он, хлопая себя по карманам в поисках папирос, — как-нибудь…

Глава 6

Дом, в котором мы живем

— Да какой магарыч, малой! Окстись! — обдав перегаром, отмахнулся от меня потрёпанный жизнью и возрастом грузчик Саныч, благодушно покуривающий во дворике позади магазина, весьма уютно рассевшись на поддоне с чистой картонкой под грязной задницей, — Этого-то говна…

— Зи-ин! — внезапно заорал он, повернув голову в сторону чернёющего проёма, ведущего на склад, — Зина-а! Зи-ин!

— Ну чего орёшь, оглашённый? — хмуро поинтересовалась вышедшая из двери немолодая, грузная продавщица с размахом плеч на зависть цирковому борцу.

— Да вот… — кивнул на меня пролетарий, и пепел с его папиросы, осыпавшись, полетел по широкой дуге, — мальчонке мешки старые нужны, ремонт у них!

— Мешки, говоришь? — задумалась продавщица, сканируя меня тяжёлым прокурорским взглядом.

— Да, тёть Зин, — киваю, переминаясь перед ней с ноги на ногу, уже знакомый с правилами игры, — Комнату получили, ремонт вот решили сделать. Мусора много!

— А чего это? — женщина вздернула бровь и обстоятельно привалилась к стене, став органичной её частью, этаким барельефом советской эпохи, Титанидой, отлитой из бетона и социалистических обязательств. Подавив вздох (и острое желание ответить «не твоё собачье дело»), начинаю рассказывать подательнице благ о том, кто мы, откуда, где получили комнату…

— Ага, ага… — не всегда в такт кивает тётя Зина, доставая пачку «Беломора», — а сами? Да неужто? А сам? Ага, ага…