Проклятый Лекарь. Том 2 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 19

Мои слова подействовали как ушат ледяной воды. Ярость в глазах графа медленно угасла, сменившись сначала пониманием, а затем — холодным ужасом от осознания собственного бессилия.

Он сдулся. Сгорбился в кровати, превратившись из разъярённого льва в беспомощного старика. Он понял, что его главный инструмент — грубая сила — здесь абсолютно бесполезен.

Он долго молчал, глядя в пол.

— Тогда что вы предлагаете? — его голос был тихим и безнадёжным. Он сдался.

— Действовать элегантнее, — сказал я, вставая. — Не силой, а умом. И вы мне в этом поможете.

— Я? — он удивлённо моргнул, поднимая на меня глаза. — Но как? Я же… я ничего не могу.

— Вы — можете, — я позволил себе загадочную, почти хищную улыбку игрока, который видит на доске выигрышную комбинацию, незаметную для остальных. — Просто доверьтесь мне.

И я рассказал ему детали нашего маленького плана. Те, которые касались его части, разумеется.

Граф слушал молча, и с каждым моим словом отчаяние в его глазах сменялось азартным блеском игрока, которому предложили поставить всё на одну, но очень перспективную карту.

Он согласился без колебаний. Он не просто дал мне карт-бланш, он предоставил в моё распоряжение свои ресурсы и людей для сбора информации.

Получив его одобрение, я мог наконец вернуться к своим прямым обязанностям. В тот вечер, спустившись в морг, я чувствовал себя превосходно.

Морг встретил меня привычной прохладой и запахом формалина. Здесь, внизу, в царстве тишины и холодной стали, всё было честно. Мёртвые не лгали, не плели интриг и не страдали от разочарований. Они просто были. Идеальная компания.

Доктор Мёртвый сидел за своим столом, ссутулившись над очередной стопкой бесконечных протоколов вскрытий.

— О, блудный сын вернулся в родные пенаты, — он поднял голову, и в его уставших глазах мелькнула искорка едкой иронии. — Я уж думал, вы окончательно променяли наших тихих и покладистых клиентов на своих шумных и капризных аристократов наверху. На сегодня работы уже нет. Надеюсь, вы хоть завтра поработаете?

— Собственно, об этом и хотел поговорить, — я присел на стул напротив, чувствуя себя немного не в своей тарелке. — Завтра меня тоже скорее всего не будет.

Патологоанатом с тихим стуком отложил ручку и сложил руки на груди, впиваясь в меня своим тяжёлым взглядом.

— Пирогов, это уже переходит все границы. У вас есть обязанности! Трупы не вскрывают себя сами, знаете ли!

— Понимаю и искренне сожалею, — развёл я руками. — Но у меня критическая ситуация с очень важным пациентом.

А ещё я терял нечто большее, чем просто рабочие часы.

Каждый день без скальпеля в руке, без холодного, честного прикосновения к мёртвой плоти — это был день стагнации. Мои некромантские силы, едва начавшие пробуждаться в этом теле, снова засыпали без привычной подпитки. Я спасал живых, но при этом терял связь с мёртвыми. Терял самого себя.

— Ладно, — тяжело вздохнул доктор Мёртвый. — Вижу, у вас там наверху настоящая война, а не лечение. Но это последний раз, Пирогов. Послезавтра жду вас здесь. С удвоенным рвением и готовностью наверстать упущенное.

Выйдя из больницы, я направился к метро привычным маршрутом. Сумерки опускались на город, зажигались газовые фонари. На углу Садовой, у самого бордюра, моё внимание привлёк маленький, серый комок.

Мёртвый голубь.

Я огляделся — улица была почти пуста, редкие прохожие спешили по своим делам, не глядя под ноги.

Идеальный момент. Я присел на корточки, делая вид, что поправляю шнурок, и осторожно положил руку на ещё тёплое тельце. Нюхль, невидимый на моём плече, заинтересованно свесился вниз, предвкушая маленькое чудо.

Сосредоточился, потянулся к тому тёмному, холодному источнику силы внутри, который и был моей сутью. Я направил в крошечное тело всю доступную мне толику тёмной энергии.

Ничего.

Абсолютно ничего. Даже малейшей искры, даже подрагивания пёрышка. Сосуд был пуст. Я был похож на великого мага, который забыл все свои заклинания. На воина, потерявшего свой меч.

Я почувствовал, как Нюхль на плече разочарованно пискнул и отвернулся. Его печаль была почти осязаемой. Он тоже чувствовал эту пустоту. Мы оба были отрезаны от источника нашей истинной силы.

Чёрт. Я спас от смерти графа, поставив диагноз, который не смогли бы поставить лучшие умы столицы, но не мог поднять даже паршивого голубя. Проклятье работало безупречно, превращая меня в целителя и отбирая силу повелителя.

Всё-таки работу в морге пропускать нельзя. Это не просто работа. Это моя тренировочная площадка. Мой алтарь.

В вагоне метро, под мерный стук колёс, я смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Напротив сидели уставшие, безликие люди, погружённые в свои мелкие заботы.

Моя одержимость спасением графа Ливенталя была абсолютно логична. Это не было проявлением сочувствия или врачебного долга. Это была многоходовая инвестиция, ради которой стоило временно пожертвовать прогрессом в некромантии.

Дело было не в Живе. Десять, двадцать, даже сто процентов, которые я мог бы получить с него — это лишь тактическая выгода, одна заправка топливного бака. Я же играл вдолгую.

Граф Ливенталь, обязанный мне жизнью — это не просто разовый источник благодарности. Это пожизненный абонемент на неё.

Это доступ к его ресурсам, к его связям в высшем свете, к его архивам. Это невидимый щит, который прикроет меня от Морозова и ему подобных. Один спасённый и вечно благодарный аристократ такого ранга стоит сотни вылеченных простолюдинов, которые забудут моё имя через неделю.

Это была не медицина. Это была политика.

Прагматично? Безусловно. Цинично? Абсолютно.

Но именно так выживают и строят империи. И неважно, в каком мире.

С этими мыслями я доехал до своей станции и поднялся в квартиру. Холодный стратегический расчёт уступил место бытовым реалиям, которые, впрочем, требовали не меньшего внимания.

Ужин прошёл в непривычной, гнетущей тишине. Аглая лениво ковыряла вилкой в тарелке с великолепным жарким, демонстративно вздыхая.

Костомар, обычно являвшийся центром любого кухонного действа, сгорбившись, сидел в углу, изредка произнося своё коронное «я ем грунт» с такой вселенской тоской, что даже мне, существу, лишённому большинства эмоций, хотелось его пожалеть.

— Что случилось? — спросил я, откладывая приборы. Этот молчаливый саботаж начинал действовать на нервы.

— Я чувствую себя намного лучше, — Аглая наконец подняла на меня глаза, и в них больше не было страха, только упрямство. — И я хочу уже выйти отсюда. Не поймите неправильно, Святослав, вы спасли меня, и здесь… весело. Но всё же это клетка.

— Я ем грунт, — подтвердил Костомар самым печальным тоном, на который были способны его костяные связки.

Хотя он всего лишь играл свою роль.

Она начала давить. Её терпение было на исходе. Ещё пара дней, и она снова попытается сбежать, но на этот раз — от меня. Нужно было ускоряться. Проблема Ливенталя и проблема Аглаи сплелись в один тугой узел. Развязав один, я развяжу и второй.

Я выдержал паузу, давая прочувствовать всю глубину ее заточения. А затем ответил — не как сочувствующий друг, а как старший брат, излагающий план.

— Ваше нетерпение понятно, — сказал я, глядя прямо на Аглаю. — Но любой необдуманный шаг сейчас — это катастрофа. План по вашему безопасному выходу из этой ситуации уже есть. Но он, как хороший хирургический инструмент, требует точной настройки. Сначала я должен решить одну критически важную проблему во внешнем мире. Как только я её решу, мы немедленно приступим к реализации второй части плана — вашей. Потерпите ещё немного. Свобода уже близка, но спешка может её от вас оттолкнуть навсегда.

Мои слова подействовали. В глазах Аглаи упрямство сменилось задумчивостью, а затем — робкой надеждой. Она ничего не ответила, но слегка кивнула, принимая мои условия. Она поняла, что я не просто держу её здесь, а работаю над решением.

— Я ем грунт! — с внезапным оптимизмом произнёс Костомар, выпрямляясь во весь свой двухметровый рост. В его интонации отчётливо слышалось: «Вот это другой разговор!»