Смех лисы - Идиатуллин Шамиль - Страница 16

Сабитов, поморщившись, прошел вдоль тяжело дышащего строя.

Срочники, оттягивавшие край резиновой маски под челюстью, при его приближении спешно вытягивали руки по швам. Сабитов остановился возле рослого ефрейтора, который дышал вполне непринужденно, да и пятна пота на его гимнастерке были поменьше, чем у остальных, и согласился:

— Легче легкого, вижу.

Переместив лицо к окулярам ефрейтора, он вполголоса добавил:

— Сам себя не перехитри, ефрейтор. Смерть от зомана — штука неприятная.

Сабитов тюкнул пальцем себе под нос и, козырнув, ушел к следующему ангару.

Земских, окатив свирепым взглядом прапорщика, поспешил следом.

Совпель, выкатив глаза, рявкнул:

— Доскин, ко мне! Снял противогаз быстро!

Он протянул руку. Ефрейтор, подойдя, неохотно содрал маску с не слишком утомленного и совсем не испуганного лица и подал ее прапорщику. Ощупав клапанную коробку, тот швырнул маску обратно Доскину и скомандовал, вытирая пальцы о брюки:

— Клапан на место быстро вставил, десять кругов в темпе, пока отделение отдыхает, и два дня на воротах стоишь, а по вечерам три километра в противогазе. С клапанами. Еще один такой фокус — на губе сгною, внял?

Выполнять.

Совпель проследил за тем, как Доскин, пошарив в кармане, неохотно прилаживает на место лепесток вдыхательного клапана, показал, чтобы тот надел маску, и скомандовал:

— Ефрейтор Доскин, десять кругов бего-ом! Ар-рш! Р-ряз-двэ, р-ряз-двэ, в темпе, я сказал, р-ряз-двэ!

Отделение безмолвными слониками наблюдало за удалявшимся ефрейтором.

— Отделение, противогазы ыс-снять! — рявкнул прапорщик и неожиданно нормальным, вернее, задушевным дикторским голосом добавил: — Приступаем к водным процедурам.

Они побрели к умывалке под стук одинокой пары сапог по бетону. Стук был негромким и каким-то сиротливым. Любые другие звуки аэродром будто отменил: не слышно было ни птиц, ни мошки или комаров, ни шелеста кустарников, ни рычания техники в лесу.

Зато на поляне рычание оглушало. Поляна сильно изменилась: раскатанные по бревнышку ворота бывшей «секретки» канули в траве, окрестности холма были перепаханы гусеницами, а сам холм наполовину срыт. Уцелевшую половину с двух сторон атаковали бешено тарахтящие бульдозеры. Из-за деревьев за ними наблюдала лиса.

Ножи бульдозеров уперлись в невидимое препятствие. Двигатели взревели.

Машины, качнувшись, снесли препятствие.

Странный лопающийся звук как будто отдался эхом в дрогнувшей земле, потемневшем небе и между лиственницами, вдруг ссыпавшими горсти иголок и чешуйчатой пыли.

Лиса бросилась наутек, а разные люди в окрестностях отреагировали на неслышный им звук удивительно остро.

Валентина, спешившая по коридору госпиталя, и Сабитов, размеренно подходивший к четвертому ангару, одинаково поежились, чуть замедлив ход.

Гордый, все так же медленно водивший пальцем по ладони, крупно вздрогнул, едва не свалившись со складского табурета, выбежал на улицу и принялся отчаянно вглядываться в пустое небо.

А спавший в останках пилотского кресла Серега на миг скорчился, как перед сокрушительным столкновением.

Он жадно вдохнул, приходя в себя, и вскочил, едва не грохнувшись от чрезмерности усилия, ругнулся и замолчал, прислушиваясь. Сверху, но совсем неподалеку, раздалось поскуливание лисы.

Звуки бульдозеров досюда не долетали.

В кабине было совсем темно, а небо быстро серело.

Серега, почесывая укусы, тихо сполз из разбитой кабины на землю и снова прислушался. Скулеж, кажется, приблизился.

Серега вдруг вспомнил, что вообще-то малость боится темноты и леса. Он принялся шарить под ногами, то и дело тревожно задирая голову: подобрал ветку, отбросил, стукнув оземь, потому что оказалась трухлявой, подобрал что-то мелкое, отряхнул, повертел и сунул в карман, наконец подхватил крепкую палку, даже формой напоминающую палицу, и с нею наперевес набежал на стенку оврага.

Выбраться удалось удивительно быстро, зато осматривался Серега долго, поводя перед собой палкой и явно ожидая коварного нападения. Ничего не дождавшись, он, сверившись с компасом, двинулся к опушке, так и выставив боязливо дубинку перед собой. Несколько раз Серега замирал, съежившись и затаив дыханье, и в дальнейший путь пускался, лишь убедившись, что шум либо почудился, либо не представлял угрозы.

Когда деревья расступились, открывая фонари переулка 22-го съезда и освещенные окна крайних домов поселка, Серега отшвырнул палку, распрямился и сделал несколько шагов вразвалочку, как крутой. За спиной треснула ветка. Серега сорвался в отчаянный бег и помчал к фонарям, чудом не ломая ноги на неровностях.

Лишь ближе к освещенной детской площадке перед садиком, на углу 22-го съезда и Мира, Серега замедлил бег. С площадки доносились голоса, не детские, конечно, и бренчание гитары. Серега усмирил дыхание, опасливо оглядываясь, заметил, что сам больше походит на некрупного лесовика, чем на пионера, торопливо заправился, застегнулся и принялся стряхивать со штанов мусор и мазки глины.

Площадку оккупировали старшеклассники, рассевшиеся на трех из четырех лавок вокруг песочницы, в которую упирал сноп света уличный фонарь. Гитару терзал, естественно, Андрюха, издевательски повизгивая на условном английском «Йомахó! Йомасó!» как бы из песенки Modern Talking и что-то совсем невоспроизводимое как бы из песенок Bad Boys Blue и Joy. Димон как мог воспроизводил ритм евродиско с помощью трескучей коробочки «Игры 15», Милана, Лена и Снежана заливались хохотом, а хитрый Саня подпевал, похохатывал и подъезжал по лавке к Милане все плотнее.

В полумраке, конечно, процессы протекали бы естественнее и шустрее.

Именно поэтому на затемненных участках площадки: у горки, грибков, вертикальных и наклонных лесенок — сидячих, а тем более лежачих мест не было.

— Лучше выпить чашку гноя, чем услышать песню «Джоя», — заметил Димон, поглядывавший на маневры Сани с завистью.

Сам-то он сидел рядом со Снежаной из девятого, тихонькой и средненькой во всех отношениях: ни поболтать, ни потрогать. Впрочем, текущая мода вообще не сильно облегчала излияние страстей, а все девочки, включая Милану, были одеты модно: в штаны-бананы нежных расцветок и яркие хлопчатобумажные свитера: у Миланы с эмблемой Игр доброй воли — сестра привезла, — у остальных в широкую полосу. К такому прикиду полагались высокие кроссовки, желательно фирмовые, но с ними в области было как со стройными ножками в пушкинской России: три пары сыскать за счастье. В части кроссовок это счастье обошло Михайловск стороной, зато ножкам улыбнулось, «бананы» не дадут соврать. На таких условиях легко было смириться и со спортивными тапочками вместо кроссовок. Тем более что Милана и Лена не забыли о боевой раскраске: губы блестели, жирная подводка тянулась от носа к виску, параллельно ей лежали густые тени и мощный румянец, взбитые волосы искрились.

— Лучше х-х-хвост засунуть в печь, чем услышать Си-Си-Кэч, — откликнулся Саня и заржал, довольный тем, как резво выкрутился из стихотворной засады.

Милана, прыснув, ткнула его локтем в бок. Саня умер с ликованием и тут же нежно ткнул в ответ.

— А что тебе нужно, «Гоп-стоп», «Скворец» или «Музыканта» опять? — осведомился Андрюха, начиная проигрыш мегапопулярного дворового хита.

— «Мальчики-мажоры», — буркнул Димон. — Или «Праздник общей беды».

— «Не хотим советское, а хотим немецкое»! — сказала Милана с усмешкой, пояснив: — Медведевна так нонешнюю молодежь клеймит, ей в газете про это написали.

Все заржали, а Андрюха довольно ловко, всего пару раз сбившись, наиграл Still Loving You группы Scorpions. На последних переборах он значительно посмотрел на Милану и только тут заметил поползновения Сани.

Взгляд его стал совсем значительным. Милана села прямо и независимо. А Саня, прибрав руки, сообщил:

— Какие «Скорпы», «Крафтверк»! Йа твой слу-га! Йа твой ра-ботнек!

— За меня работаешь, в смысле? — осведомился Андрюха с недоброй улыбкой.