Смех лисы - Идиатуллин Шамиль - Страница 15

Сабитов кивнул, сделал паузу, показывая, что не только понял, но и оценил, и спросил, ткнув в дальний от себя угол карты:

— А тут вот что за «НЛА» со знаком вопроса помечен?

— О, это такой наш микро-Баальбек, — оживился Земских. — «НЛА» — это «неопознанный летательный аппарат», так сказать, древнейший местный источник легенд, сказаний и непереводимого фольклора.

Сабитов показал, что заинтригован. И Земских торжественно сообщил:

— В общем, посреди леса с давних, чуть ли не военных пор лежит разбитый то ли самолет, то ли что-то похожее.

— Далеко?

— Никак нет. Километра четыре отсюда, если по прямой.

Километрах в четырех от авиакомендатуры, если по прямой, подвывающий от восторга Серега сполз, обрушивая глиняные ручьи, на дно оврага и с хрустом побрел к черной дыре кабины, от которой не отрывал горящего взгляда.

Земских продолжал:

— Местный исполком, говорят, в свое время требовал у части провести расследование и убрать обломки, особисты копали, военная прокуратура — и без толку. У военных потерь и пропаж не было, ни у тех, кто здесь тогда базировался, ни у соседей. Да и борт не наш, а чей — неизвестно.

Опознавательных знаков нет, и вообще на серийный самолет не похож: ни на советский, ни на японский или китайский. Может, это Кулибин какой газонокосилку с вертикальным взлетом строил.

Серега, то и дело проваливаясь в скрытые валежником неровности, медленно прошел от разбитого хвоста к крылу, ведя пальцами по борту.

Сцементированные глиной слои листвы обваливались кусками, открывая местами черный от сажи, местами выгоревший до грунтовки и омытый дождями и снегом металл. Горько пахло гарью и чем-то еще.

— Соответственно, по военной линии расследовать и тем более убирать обломки отказались, пусть, сказали, гражданские власти разбираются, — добавил Земских. — А не хотят, так пусть лежит дальше. Колючкой на всякий случай этот район обнесли, хотя туда никто и не забредает, там же бурелом, ну и вообще местность сильно пересеченная. Чудеса, и леший бродит. Никому посреди чащи НЛА не мешает, а придет кто убирать, вот и узнаем чей. Никто не пришел, все про него забыли, даже картографы. Разве что бабки страшные истории внукам рассказывают.

Сабитов уточнил:

— Посмотреть-то можно?

— Да хоть сейчас, — легко подхватился Земских, сворачивая карту.

— Нет, сейчас по ВПП и ангарам погуляем, завтра с утра — военный городок, а вечером, если время останется, уже в лес сходим.

Земских предложил:

— Можно с приятным совместить. Устроим охоту на лис в английском таком стиле. Их что-то развелось, охотхозяйство уже депеши рассылает, отстреливайте, мол, пока бешенство не вспыхнуло, а где стрелков взять? В поселке бабки да детишки, взрослые все в Калинине, если не на вахте. Тут мы и пособим. Стрелять так стреля-ять!

Последнюю фразу он хрипло пропел на манер Розенбаума.

Сабитов, успевший подняться, вроде чтобы не сидеть при вскочившем уже собеседнике, не отреагировал ни на охотничий призыв, ни на вокальное упражнение. Земских сменил тон:

— Если тихую охоту предпочитаете, по грибы можно. Подберезовики уже пошли, наверное. Совсем чутка, конечно, но тут главное же участие, а не результат. Меня батя всей семьей с пяти лет в лес таскал, а я своих. А вы не любитель?

— Пойдемте аэродромное хозяйство осмотрим, — сказал Сабитов, надел фуражку и вышел.

Земских, беззвучно ругнувшись, последовал за ним.

Серега чувствовал себя, как Али-Баба в пещере с сокровищами. Он влез в кабину лишь после того, как, трижды поглазев с разных сторон, убедился, что не видать там проспавшего весеннюю побудку медведя и не слыхать шипения гадюки. И даже сползши в устеленный лиственно-хвойным мусором лаз, осваивался с робостью, готовый при первом подозрительном звуке катапультироваться сразу на склон оврага и чесать домой во всю дурь.

Постепенно он осмелел, расхрабрился, вернул себе обычную размашистость и громкость, выкинул и повычерпал бол́ ьшую часть мусора, освободив остовы кресел и остатки приборной доски, и принялся разнообразно осваивать находку.

Серега поработал летчиком, идущим на взлет, на посадку, на таран и на перехват звена вражеских бомбардировщиков с нейтронными бомбами, побывал десантником, отрабатывающим затяжной и слепой прыжок, а когда сильно ушиб лодыжку, переквалифицировался в партизана, поджидающего с топором, пока каратель сунется в землянку. К сожалению, роль топора пришлось играть куцей ветке: вместо ножичка в кармане обнаружился почему-то пластмассовый индеец. Серега погоревал, вспомнив, что ножичка у него так и нет, и неуверенно обещал себе по пути домой обшарить опушку в районе вчерашней игры — вдруг найдется, раз день такой удачный. Целый секретный самолет нашелся, так чего же ножичку отставать?

Индейца Серега, подумав, поставил на относительно ровный выступ приборной доски, строго велев охранять, пока Чапай отдыхать будет.

Отдыхать Чапай улегся не сразу: сперва еще немножко побарагозил, играя в стрелка-радиста, космонавта и раненого комиссара, попутно попытавшись найти, открутить или отломать в кабине что-нибудь полезное или интересное.

Ничего такого в кабине, выгоревшей до металла, а местами до совсем толстого металла, который прятался под листами металла потоньше, не нашлось. Так что Серега все-таки лег в дырчатый остов одного кресла, потом другого, потом снова первого — никак он не мог сообразить, которое пилота, а которое штурмана, второго пилота, пассажира, в общем, не такого главного человека: от штурвала, ручки управления или рычага, если они когда и были, не осталось следа. Растянувшись на неровном ложе в очередной раз, Серега окончательно понял, что пилот сидел не здесь, а по соседству, но решил, что перелезет чуть попозже, когда слегка отдохнет, и замер, сонно рассматривая голубое небо через неровные дыры над собой и лишь иногда вяло пришлепывая комаров — мошки́ юное поколение, на свое счастье, и не знало: она откочевала в чащу после начала вырубок леса и осушения болот.

Индеец бдел, как и было велено.

Серега правда как-то сильно устал. Понятно с чего: в обычный день его притомило бы одно только покорение вершины — ну хорошо, середины высоченного дерева, — а он ведь и до, и после этого накрутил марш-бросков, какие не всякий взрослый солдат выдержит.

Не марш-бросок это был, конечно, а неспешный кросс по слегка пересеченной местности с символическим приближением к боевым условиям.

Отделение грузно топало вдоль бетонного поля, по голенищам сапог щелкали стебли, дуром повылазившие из щелей между плитами. Солдатики были в противогазах, старых, с трубкой, уходящей в брезентовую сумку к металлическому фильтру, который больно бил по бедру или заду на каждом «Р-ряз-двэ!».

«Р-ряз-двэ!» — твердил, как заведенный, прапорщик лет сорока без противогаза, трусивший рядом с нестройной колонной.

Сабитов и Земских наблюдали за кроссом от второго ангара, в котором только что любовались единственным, зато вполне уникальным представителем летного парка части: военных еще времен здоровенным поршневым транспортником Ли-2 в учебной модификации. Сабитов, физиологически, кажется, не приспособленный улыбаться, оказался максимально близок к демонстрации благожелательного возбуждения. Он обошел самолет, задрав голову, дотошно расспросил о его истории, состоянии и особенностях техников, которым Земских велел слушаться приезжего капитана как местного, посидел в кресле пилота и был, по всему, готов рассказать связанную с этой моделью личную историю, да передумал в последний момент и вышел из ангара, задушевно со всеми попрощавшись.

Прапорщик Совпель заметил офицеров издали. Поравнявшись с ними, он скомандовал «Стой!», отчеканил строевой шаг и, поприветствовав с козырянием, доложил:

— Товарищ капитан, отделение наземного обслуживания проводит плановое занятие физподготовкой!

— Вольно, — скомандовал Земских прапорщику и отделению, и без того отдувавшемуся внутри противогазов не то что в вольных, а в разнообразно скрюченных позах. — Натаскиваем постоянно. Тяжело в учении — легко в бою.