Шеф с системой в новом мире (СИ) - "Afael" - Страница 27

Дверь почти сразу же бесшумно отворилась. На пороге стоял молодой человек, ненамного старше меня, одетый в чистую, добротную рубаху. Его лицо было худым и бледным от постоянного сидения в помещении, а на пальцах темнели чернильные пятна. Парень явно служил писарем.

Его безразличные глаза просто окинули меня с ног до головы, словно оценивая грязный предмет, который принесли с улицы, и он молча посторонился, пропуская меня внутрь.

Воздух здесь был другим. Он пах не прогорклым жиром и дымом, а сухой пылью, старой бумагой и чем-то терпким, мне незнакомым. Стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь скрипом пера из соседней комнаты. Он провел меня в небольшую приемную, где не было ничего, кроме грубой деревянной лавки у стены.

— Жди здесь, — бросил писарь и скрылся за другой дверью, плотно притворив ее за собой.

Во время ожидания напряжение достигло своего пика. Минуты тянулись, как часы. Я сидел абсолютно неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрел в одну точку на стене, чтобы не отвлекаться от репетиции легенды.

Снова и снова прокручивал ее в голове, вживаясь в роль. Готовил ответы на каверзные вопросы, которые мог задать управляющий. В этом безмолвии и чистоте, так не похожей на мой привычный мир, я чувствовал себя еще более уязвимым, чем под занесенной для удара рукой Прохора. Там была понятная угроза, а здесь неизвестность, которая была еще хуже.

Дверь отворилась так бесшумно, что я вздрогнул, упустив момент, когда писарь выглянул из-за нее. Его лицо было таким же бесстрастным, как и раньше.

— Управляющий ждет тебя, — сказал он и снова посторонился.

Я заставил себя подняться. Ноги, казалось, налились свинцом. Сделав глубокий вдох, шагнул за порог, в кабинет Степана Игнатьевича.

Первое, что меня поразило в кабинете — это обилие света и порядок. После вечного полумрака кухни и грязной тесноты казармы, эта комната казалась почти нереальной.

Большое, застекленное окно — немыслимая роскошь по местным меркам — заливало помещение ровным светом. Вместо утоптанной земли под ногами лежали ровные каменные плиты. Воздух был прохладным и пах так, как пах мой кабинет из прошлой жизни, — бумагой, чернилами. Дополнял все едва уловимый запах свечи, что горела на столе в дорогом медном подсвечнике.

Вдоль стен стояли высокие деревянные стеллажи, забитые туго скрученными свитками и толстыми фолиантами в кожаных переплетах. На одном из столов были аккуратно разложены карты местности, прижатые по углам гладкими речными камнями. На другом, рабочем, столе царил идеальный порядок: стопки бумаг, каждая скреплена лентой, несколько заточенных перьев в глиняном стаканчике, чернильница и счеты.

Сразу было видно, что это мозг крепости, и я чувствовал себя чужеродным микробом, попавшим в отлаженный механизм.

Сам Степан Игнатьевич стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на двор. Он не обернулся сразу, давая мне время осмотреться и еще глубже прочувствовать свою ничтожность.

Мужчина был одет просто, но в одежду из качественного, темно-синего сукна, которая сидела на нем идеально. Никаких украшений, никакого оружия. Его власть была не в этом.

— Подойди, мальчик, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал спокойно, ровно, лишенный каких-либо эмоций. Это был голос человека, который привык, что ему подчиняются без малейших возражений.

Я сделал несколько шагов и остановился посреди комнаты, чувствуя себя неуместно грязным и оборванным в этой чистоте.

Наконец, он медленно повернулся. Его лицо худое, аскетичное, с высоким лбом было спокойно. Проницательные, серые, как зимнее небо, глаза осмотрели меня с головы до ног.

Степан Игнатьевич смотрел не на мои лохмотья. Он смотрел прямо в душу, и у меня возникло неприятное ощущение, что он видит меня насквозь — все мои страхи, мои планы, мою ложь.

— Присядь, — он указал подбородком на простую табуретку напротив своего стола.

Я сел, стараясь, чтобы мои движения не выглядели суетливыми. Он тоже сел в свое кресло, но не стал отгораживаться столом. Только отодвинул его немного в сторону, убирая барьер между нами, и сложил тонкие, длинные пальцы в замок.

Интеллектуальная дуэль началась.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне о себе, — начал он все тем же ровным голосом. — Не то, что записано в крепостных книгах. Это я уже читал. Я хочу услышать, откуда у тебя, последнего отпрыска рода Вевериных, сосланного на кухню такие… таланты.

Я мысленно поблагодарил себя за подготовку. Он с самого начала показал, что знает мою историю, и моя новая легенда идеально ложилась на его вопрос.

— Вы правы, господин управляющий, я — Алексей Веверин, — начал я, глядя не ему в глаза, а чуть в сторону, как и подобает человеку, говорящему о тяжелом прошлом. — До того, как наш род пал, моя матушка занималась нашим здоровьем. У нас не было средств на лекарей, и она пользовалась знаниями, что хранились в нашей семье. Она умела разбираться в травах и кореньях.

Я сделал паузу, позволяя ему осознать информацию.

— Я был тогда совсем мальчишкой и не был ее учеником. Просто был сыном, который всегда крутился рядом. Помогал ей собирать цветы ромашки для успокаивающих отваров, искал подорожник для ран. Слушал, как она рассказывала, какая трава успокаивает дрожь в руках, какой корень проясняет зрение, какое сочетание продуктов дает силу… Эти знания единственное, что у меня сохранилось, когда я остался один… и единственное, что могло хоть как-то помочь выжить.

Я замолчал. Легенда не противоречила фактам, а лишь добавляла к ним одну деталь, окрашенную трагедией, что делало ее еще более убедительной.

Степан Игнатьевич долго молчал, его пальцы неподвижно лежали на столе. Мужчина просто смотрел на меня, и в его глазах не было ни сочувствия, ни недоверия. Он беспристрастно анализировал.

— Интересная история, — сказал он наконец. — Она могла бы даже объяснить некоторые… аномалии, что происходят в крепости в последнее время.

Он чуть подался вперед, и его голос стал тише, доверительнее.

— Видишь ли, мальчик, моя работа — следить за порядком, а порядок — это предсказуемость. Когда происходит что-то непредсказуемое, я должен найти причину и разобраться с ней. Пару дней назад смена Игната, самая уставшая в гарнизоне, после твоей каши отработала ночь так, словно только что после отдыха. Сегодня отряд Гаврила, худшие лучники в крепости, после твоей похлебки показали меткость, какой я не видел и у ветеранов. Оба раза — необычная еда. Оба раза — ее готовил ты. Ты ведь не станешь утверждать, что это простое совпадение?

Он не обвинял, а раскладывал передо мной факты, как на шахматной доске, и предлагал сделать ход.

— Я не знаю, совпадение ли это, господин управляющий, — ответил я так же спокойно, как и он. Моя легенда давала мне опору. — Я не колдун. Просто повар. Когда вижу уставших людей, вспоминаю, как моя матушка говорила, что человеку для долгой работы нужна сытная каша из правильных кореньев, чтобы силы не кончались. Я сварил им такую кашу. Когда вижу людей, у которых дрожат руки и мутнеет взгляд, вспоминаю, как она варила похлебку из озерной рыбы и особых трав, говоря, что это делает руку твердой, а глаз — острым. Я сварил им такую похлебку. Просто, чтобы помочь, понимаете?

— Значит, твоя матушка была настоящей чудотворицей, если ее простые рецепты превращают отбросы в элиту за одну ночь, — в голосе управляющего впервые проскользнула нотка едкой иронии. — Ты должен признать, что это звучит как волшебство.

Это был прямой удар. Он пытался загнать меня в угол, заставить признать сверхъестественную природу моих способностей, но я был готов.

— Я не знаю таких слов, как «волшебство», господин, — я позволил себе поднять на него глаза. — Я знаю слова «горячо» и «холодно», «горько» и «сладко», «сытно» и «пусто». Моя матушка говорила, что любая еда — это лекарство или яд, все зависит от того, как ее приготовить и для кого. Я вижу проблему — и пытаюсь решить ее тем, что у меня есть, а результаты… результаты вы видели сами. Разве важно, как это называется, если воины крепости становятся сильнее?