"Фантастика 2025-112". Компиляция. Книги 1-30 (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 113

Иномирянка рядом с ним. Его жена.

— Да, не хотелось бы… — кивнула Эвглин. — Но до начала занятий об этом забудут.

Лекции в академии начинались через месяц. Харвис сомневался, что ему дадут почасовку: должность проректора по научной работе подразумевала сидение в лаборатории и проверку чужих исследований. Такой вот сухарь в темно-синей мантии когда-то вернул Харвису папку с его теорией множества обитаемых миров и почти брезгливо сказал: сударь, магия — не место для профанации. Это наука, а не бред безумца.

Ну и кто в итоге оказался прав?

— Вы волнуетесь, — заметил Харвис. — Хотите показаться спокойной и уверенной в себе, но при этом дрожите.

Эвглин снова подняла на него глаза, и теперь они были полны слез.

— Мне вдруг стало страшно, — призналась она. — Что, если теперь все изменится? Если вы станете относиться ко мне по-другому?

Экипаж встряхнуло, и Харвис с удивлением понял, где они находятся: пересекли рельсы запущенного шесть лет назад городского поезда и движутся в сторону старого дома Харвиса. Король все предусмотрел и оказался прав: на новом месте жительства рядом с коллегами лучше появиться щеголем и франтом с высоко задранным носом, а не выходить из конвойного экипажа, как побитая собака. Харвис пересел на скамью Эвглин и обнял девушку — вопреки его опасениям, та не шарахнулась в сторону. Только всхлипнула.

— Вам не о чем волноваться, Эвглин, — произнес Харвис с такой непоколебимой твердостью, которая сделала бы честь королю Клаусу. — Я не бегу от своего слова и своего сердца. Можете не сомневаться: все, о чем мы говорили в Приграничье…

— Я не об этом, — перебила Эвглин и вдруг махнула рукой: — Впрочем, и об этом… Не знаю. Простите, Харвис, я…

Она заплакала. Напряжение последних дней, страх собственного будущего, горечь ненужных и невысказанных слов — все сейчас вытекало прочь со слезами. Харвис крепче прижал Эвглин к себе и негромко заговорил:

— Ну что вы, незачем так отчаиваться. Я с вами, я никогда вас не обижу. Все будет хорошо, вот и дождь уже кончается, слышите? Если хотите, сегодня пойдем гулять…

— Хочу, — всхлипнула Эвглин. Она была всего лишь молоденькой девушкой, на долю которой выпало много испытаний — пусть сильной, умной и здравомыслящей, но все же хрупкой и нуждавшейся в заботе. Харвис растерянно погладил ее по голове. Он умел срезать жир с закладных покойников, с легкостью мог заточить болотного демона в свой перстень и заставить русалок ходить по земле, оставляя на траве кровавые отпечатки босых ног — но вот утешать плачущих девушек ему прежде не доводилось. Это, похоже, была наука похлеще магической, и он не мог назвать себя ее знатоком.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Харвис. — Тогда приедем, пообедаем и на прогулку.

Спустя четверть часа экипаж остановился, и, когда один из сопровождающих открыл дверь, Харвис увидел знакомую стену из темного веренейского кирпича. Он спрыгнул на землю, помог Эвглин спуститься и несколько минут смотрел на дом, с трудом сдерживая желание закричать от странной смеси невыносимого счастья и такой же невыносимой боли.

Дом был точно таким же, как в его воспоминаниях. Ничего не изменилось. На крыше крутился тщательно начищенный золотой дракончик флюгера, в палисаде цвели первые космеи, гордые и трепетные, а со стороны кухни летел умопомрачительный запах мясного пирога. Такой могла готовить только Мама Мгбеи.

— Идемте, — не обращая внимания на вещи, которые сопровождающие сваливали прямо в лужу у ворот, Харвис взял Эвглин за руку и потянул к знакомым дверям. Он не успел дотронуться до сияющей ручки — дверь отворилась, и Харвиса сгребли в крепкие объятия, пахнущие молоком и корицей.

— Малыш Харвис! Вернулся! Слава тысячехвостому Джембе!

Мама Мгбеи, темнокожая, толстая, в привычном черном платье с белоснежным фартуком, отстранила Харвиса и несколько мгновений с улыбкой рассматривала его, а затем промолвила:

— Похудел и поумнел. Сыночек, как же я рада тебя видеть!

Теперь Харвис, конечно, заметил, что его старая нянюшка изменилась: под добрыми глазами пролегли новые морщинки, в тщательно уложенных волосах появилась седина, а пальцы на левой руке едва заметно подрагивали — раньше этого не было. Харвис обнял Маму Мгбеи, которую еще девчонкой вывез его дед с дикого Юга, и почувствовал, как на глаза набегают слезы.

Дома его ждали. Его не забыли.

— А девочка? — Мама Мгбеи повернулась к Эвглин и обняла ее так же крепко и с такой же любовью, как обнимала Харвиса. — Жена?

— Это Эвглин, моя невеста, — улыбнулся Харвис, и няня всплеснула руками.

— Слава тысячехвостому Джембе! — воскликнула она. — Мой малыш женится! Недаром я каждый день лила на алтарь молоко!

Они прошли в дом, и Харвис вспомнил, как уезжал отсюда. День стоял такой же дождливый, Мама Мгбеи старалась не плакать, но то и дело подносила к глазам платок, слуги маячили у дальней стены, пытаясь лишний раз не попадаться на глаза. Сейчас Харвису казалось, что ткань времени истончилась настолько, что он почти видит прошлого себя, идущего с сумкой к двери — того Харвиса, чья жизнь была разрушена, а будущее терялось в дождевой мгле.

— Вот, Эвглин. Тут я и жил, — произнес он. Мама Мгбеи, которая обладала поистине уникальным умением исчезать как раз тогда, когда это было нужно, бесшумно двинулась в сторону столовой. Вскоре оттуда донесся легкий звон посуды: слуги накрывали обед. Эвглин сделала несколько шагов по гостиной, рассматривая портреты предков Харвиса и изящную мебель в стиле Большой династии, и ответила:

— Здесь красиво. Очень-очень красиво.

— Когда-то я хотел продать этот дом, — Харвис задумчиво потер кончик носа, вспоминая те печальные времена, когда он не знал, за что хвататься и был готов на любые глупости, лишь бы вернуть спокойствие в душу. — Остановило то, что тогда Маме Мгбеи было бы негде жить. А она действительно заменила мне мать…

— Вы не могли ее бросить, — серьезно сказала Эвглин. Харвис кивнул.

— Так что теперь этот дом больше ее, чем мой, — заметил он. — Сегодня останемся здесь, гостевая комната полностью в вашем распоряжении. А завтра, после свадьбы…

Харвис вдруг осекся. Чувство, охватившее их с Эвглин, было неожиданным и странным: полное понимание того, что их жизнь окончательно меняется, и от этого становилось грустно.

— Все будет хорошо? — с надеждой спросила Эвглин. Харвис кивнул и ответил:

— Да. Все будет хорошо.

После обеда выглянуло солнце. Город встрепенулся, сбрасывая с себя остатки туманного марева, и Харвис подумал, что столица во многом изменилась — и все равно осталась прежней: легкой, веселой, полной уверенности в собственном очаровании.

Во время обеда Мама Мгбеи с удивлением поинтересовалась, когда Эвглин думает заняться своим свадебным платьем. Не выходить же замуж в том рубище, в котором она приехала в столицу! Эвглин растерянно посмотрела на нянюшку и призналась:

— Я забыла о нем. Честное слово, забыла.

Харвис отодвинул опустевшую тарелку. Он не имел ничего против той одежды, в которой была Эвглин — ну платье и платье, какая разница? — но какое-то внутреннее чутье подсказывало: девушкам нужен особенный день, когда они могут почувствовать себя принцессами. Да и ему пора отвыкать от своих привычек отшельника: проректор с супругой должны выглядеть по чину.

— Пустяки, — махнул рукой Харвис. — Это пустяки.

И теперь, после того, как двери одного из лучших столичных магазинов остались позади, касса магазина отяжелела на несколько тысяч, а курьеры отправились по нужному адресу, таща груды покупок, Харвис почувствовал, что окончательно вернулся домой. Жизнь отшельника и изгнанника завершилась — начиналась новая, и только бог знал, что она готовилась принести Харвису и его невесте.

— Оно красивое? — спросил Харвис, когда они вошли в ворота большого парка. Он помнил это место и теперь поразился тому, насколько все изменилось. Возле входа теперь стоял памятник основателю парка, прежде дикие и разросшиеся кусты были аккуратно подстрижены, а вдоль аккуратных дорожек стояли скамеечки, занятые отдыхающими.