"Современный зарубежный детектив". Компиляция. Книги 1-33 (СИ) - Блэкхерст Дженни - Страница 66

С кем-то, кто знал, в чем дело. Кто понял бы.

А 28-го я это сделал.

Вернер Майр обитал в нескольких километрах от нас, если считать по прямой, в местности, довольно необжитой, которую местные называли Вельшбоден.

Суровый мужчина, он улыбался редко (только магия Клары легко воздействовала на него); белоснежные волосы чуть поредели на висках, взгляд серо-голубых глаз был проницательным, а морщины вокруг тонкого носа походили на шрамы.

Старику было под восемьдесят, но он находился в прекрасной физической форме: когда я пришел, он как раз собирался колоть дрова, в одной рубашке, при температуре чуть ниже нуля.

Завидев меня, он положил топор на козлы и помахал рукой. Я заглушил мотор и вышел из машины. Воздух был холодным, чистым. Я вдохнул его полной грудью.

— Опять дрова, Вернер?

Он протянул мне руку.

— Их всегда не хватает. А на морозце молодеешь. Кофе будешь?

Мы вошли в дом.

Я снял куртку, шапку и расположился перед камином. От дров приятно пахло смолой.

Вернер приготовил мокко (он варил кофе по-итальянски, причем как истинный горец: получалась вязкая, черная как смола жижа, которая лишала сна на недели) и уселся. Вынул из тумбочки пепельницу и подмигнул.

Вернер рассказывал, что бросил курить в тот самый день, когда Герта родила Аннелизе. Но после смерти жены, может, от скуки, а может (как я подозревал), от печали он снова пристрастился к табаку. Покуривал тайком: если бы Аннелизе увидела отца с сигаретой, она бы с него живого содрала кожу. Хоть я и чувствовал себя виноватым в том, что составлял ему компанию и вдохновлял примером (а также покрывал его), в данный момент, глядя, как Вернер чиркает спичкой о ноготь большого пальца, я понимал, что курение тестя мне на руку. Выкурить по сигаретке, чисто по-мужски обменяться парой фраз — что может быть лучше?

Я начал издалека. Мы поговорили о вещах обыденных. О погоде, о Кларе, об Аннелизе, о Нью-Йорке. Покурили еще. Выпили по чашке кофе и по бокалу вельшбоденской водицы, чтобы отбить горечь.

Наконец я выдал главное.

— Я видел вертолет, — выпалил я. — Красный вертолет.

Взгляд Вернера рассек меня пополам.

— И теперь прикидываешь, как он будет выглядеть на телеэкране, правда?

Правда.

Такой вертолет не просто поразит экран. Взорвет.

Вернер стряхнул пепел на пол.

— Тебя когда-нибудь посещали такие мысли, которые меняют всю жизнь?

Я вспомнил Майка.

Вспомнил Аннелизе. И Клару.

— Иначе меня бы здесь не было, — ответил я.

— Я был моложе тебя, когда у меня появилась такая. Она родилась не просто так, а от горя. Плохо, когда мысли происходят от горя, Джереми. Но такое бывает, и с этим ничего не поделаешь. Мысли приходят, и все. Иногда исчезают, а иногда приживаются. Как растения. Живут своей жизнью. — Вернер умолк, взглянул на огонек сигареты, бросил ее в камин. — Сколько у тебя времени, Джереми?

— Сколько угодно, — отозвался я.

— Nix[67]. Неверно. У тебя столько времени, сколько оставляют тебе жена и дочь. Для мужчины мысль о семье должна быть на первом месте. Всегда.

— Ну… — смешался я, даже, кажется, покраснел.

— И все же, если хочешь послушать мою историю, это много времени не отнимет. Видишь фотографию?

Вернер указал на любительский снимок в рамке, висевший на стене под распятием. Потом встал, подошел, прикоснулся к глянцевой поверхности подушечками пальцев. Как у многих горцев, руки у него были изуродованы: на правой не хватало безымянного пальца и верхней фаланги мизинца.

Черно-белая фотография запечатлела пятерых молодых людей. Крайний слева, с непокорной прядью на лбу и рюкзаком за плечами, был Вернер.

— Мы сделали этот снимок в тысяча девятьсот пятидесятом. Месяца не помню. Но зато помню их всех. Помню, как мы смеялись. Смех меньше всего тускнеет с годами. Ты забываешь годовщины, дни рождения. Забываешь лица. К счастью, забываешь даже боль, страдание. Но то, как ты смеялся, когда еще не стал мужчиной, но уже перестал быть ребенком… это остается в тебе навсегда.

Хотя я и был на много весен моложе, я все же понимал, что Вернер пытается сказать. Но сомневался, что память у него слабеет. Вернер принадлежал к той породе горцев, которая выкована из стали. Несмотря на седину и морщины, я никак не мог считать его стариком.

— Здесь у нас в Зибенхохе жизнь была тяжелая. Утром спускаться в долину, в школу, потом до самой ночи гнуть спину на полях, на пастбищах, в лесу или в стойлах. Мне повезло: мой отец, дед Аннелизе, выжил, когда обрушилась шахта, но многие из моих друзей остались сиротами, а расти без отца в Южном Тироле, да в те годы, было ох как нелегко.

— Могу себе представить.

— Представить-то можешь, — произнес Вернер, не сводя глаз с фотографии. — Но сомневаюсь, чтобы мог по-настоящему понять. Ты когда-нибудь голодал?

Как-то раз токсикоман ограбил меня, приставив к горлу шприц, а моего близкого друга пырнули ножом, когда он возвращался с концерта в «Мэдисон-сквер-гарден», — но нет, я никогда не голодал.

И я ничего не ответил.

— Мы были молоды, беспечны и поэтому счастливы, если ты понимаешь, о чем я. Больше всего нам нравилось лазать по горам. — То ли грустное, то ли насмешливое выражение мелькнуло на лице Вернера, но тут же исчезло. — В то время здесь у нас альпинизмом занимались чудаки и мечтатели. Это сейчас скалолазание — престижный спорт. Знаешь ли, в каком-то смысле мы были пионерами. С годами альпинизм перерос в туризм, а нынче туризм — источник заработка во всем Альто-Адидже.

Чистая правда. Повсюду выросли отели, рестораны, фуникулеры, облегчающие приезжим подъем на вершины гор. Зимой туристы скапливались в горнолыжных зонах, а летом совершали прогулки по лесам. И правильно делали: я и сам, как только погода изменится и растает снег, собирался купить башмаки покрепче и под предлогом того, что Кларе полезно дышать свежим воздухом, показать, способен ли парень из Бруклина стать вровень с жителями гор.

— Без туризма, — продолжал Вернер, — провинция Альто-Адидже прозябала бы в нищете, здесь только старые крестьяне доживали бы свой век, и деревня Зибенхох, верь моему слову, исчезла бы с лица земли.

— Было бы печально.

— Еще как печально. Но этого не случилось… — Вернер моргнул. — Ну так вот… в те времена, в особенности для местных жителей, идти в горы означало идти работать в горы. Гнать коров на выпас, рубить дрова. Ухаживать за посадками. Вот что такое были горы. Ну а мы забавлялись. Были бесшабашными. Даже слишком. Устраивали соревнования, кто заберется на самую крутую скалу, засекали время, лазали в любую погоду. А снаряжение? — Вернер хлопнул себя по бедру. — Веревки из конопли. Знаешь, что это такое — сорваться, когда тебя страхует веревка из конопли?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Конопля не растягивается. Если ты упадешь на современной веревке, из нейлона или чего там еще, это будет чуть ли не весело. Они удлиняются, держат тяжесть. Другое дело — конопля. Тут ты рискуешь остаться на всю жизнь калекой. Или хуже. И потом… Крючья, молотки и прочее делались вручную деревенским кузнецом. Железо хрупкое, даже очень хрупкое, и стоит дорого. Но у нас тут не было кино, не было машин. Нас приучили откладывать каждый грош. И мы счастливы были тратить деньги на скалолазание. — Вернер кашлянул. — Мы себя ощущали бессмертными.

— Но были смертными, да?

— Бессмертных нет. Через несколько месяцев после того, как мы сделали эту фотографию, случилось несчастье. Мы пошли вчетвером. На Крода-деи-Тони, ты там был? На диалекте Беллуно это означает «громовой венец»: во время грозы, когда сверкают молнии, там такой вид, что мурашки по коже. Красота. Но смерть в таких местах не менее горестна. Смерть — это смерть, остальное не важно.

Я это прочел по его лицу. Он думал о Герте, которую убил монстр, угнездившийся у нее в мозгу и пожравший ее. Я не нарушал молчания до тех пор, пока Вернер не собрался с силами и не продолжил рассказ.