Герои умирают - Стовер Мэтью Вудринг - Страница 65

Кровь пела в ушах, жестокий восторг наполнял грудь. Оскалившись в счастливой улыбке, Паллас поставила один «бычий глаз» в положение готовности и при помощи все того же тэкко швырнула его через улицу, в тот склад, откуда гуще всего летели стрелы. Из разбитых окон с гудением рванулось пламя, фасад здания покачнулся и рухнул целиком.

«Достаточно, они наверняка уже заметили», – подумала она, повернулась и припустила в сторону Крольчатников.

«Ну, давайте бегите за мной, ублюдки, – пела она себе на ходу. – В погоню за мной, все до единого!»

«Вперед!»

Они услышали ее и покинули убежища: десять, пятнадцать, тридцать мужчин с беспощадными глазами неслись за ней, неутомимые, как волки, корча гримасы ярости на бегу, а она уводила их все дальше от токали и все глубже в царство Подданных Арго. Тем временем позади нее ожили обломки здания, которое она обрушила на голову Берну, содрогаясь и ворочаясь с боку на бок, точно мертвая гусеница, рождающая молодых ос.

Это выбирался на свободу Берн.

Паллас опустила голову и помчалась как ветер.

День четвертый

– У тебя вообще нет принципов.

– Чушь собачья, и ты это знаешь.

– Не чушь, а правда. Тебе лишь бы перечить всем и вся. Тебе надо, чтобы все всегда было по-твоему, но ты сам не знаешь, чего хочешь, и принимаешь решения, только когда тебе говорят чего-то не делать. Но у тебя есть проблема: твои замашки крутого мачо прикрывают глубокую неуверенность в себе и подозрение, что другие как раз могут быть правы. Принципы тут ни при чем: ты бросаешь вызов тем, кто стоит выше тебя, просто потому, что тебе нравится нарушать правила. Ты как маленький ребенок, который озорничает и с улыбкой поглядывает: а что будет?

– Обязательно говорить об этом прямо сейчас?

– Ты ни за кого, но против всех.

– Я за тебя.

– Прекрати. Я серьезно.

– Я тоже.

1

Сержант Хабрак служил в армии Империи уже двадцать лет и потому сразу распознал взгляд Берна, едва тот показался за стальной решетчатой дверью. Именно так смотрят старшие офицеры, готовясь поднять людей в самоубийственную атаку, так смотрят пехотинцы, доведенные до той грани отчаяния, за которой им остается лишь бунт, так смотрят крестьяне, готовые с серпами и вилами броситься на Рыцарей в доспехах, чтобы отомстить за насилие и грабежи. Поэтому сержант сразу вскочил, нашаривая на поясе связку ключей.

– Отпирай чертову дверь, пока я с петель ее не срезал, – просипел Берн.

– Секунду, мой господин. Одну секунду.

Дрожащими руками Хабрак вставил ключ в замочную скважину, повернул его и отворил дверь.

Берн прошел мимо сержанта, и тот даже закашлялся – Граф вонял, точнее, смердел, как закрытая конюшня в жаркий летний день. Да и на платье у него, кажется, дерьмо? Точно – саржевая ткань цвета давленой земляники лишь кое-где проглядывает из-под корки самого натурального дерьма. Да, видок у Графа такой, будто он всю ночь в навозе кувыркался!

Услышав кашель, Берн остановился и глянул на Хабрака через плечо: длинная рукоять меча за спиной графа наискось перечеркнула его лицо.

– Тебе что-то не нравится? – тихо, со смертельной угрозой в голосе спросил Берн. – Может быть, запах?

– О-о-о, нет-нет, мой господин. Все в полном порядке.

– А вот это неожиданно, учитывая, что я в дерьме с головы до ног.

– Я… я, мой господин, я…

– Хорош брехать. Отпирай.

– Ваш… э-э-э… меч… э-э-э… господин Граф… – замялся сержант.

– Не надейся, Хабрак. Сегодня я пройду внутрь с ним.

Как всякий нормальный человек, Хабрак до дрожи в коленках боялся и непредсказуемого нрава Графа Берна, и его разящего точно молния клинка. Однако сержант не зря пять лет сторожил Имперский Донжон: он хорошо знал и свои обязанности, и права.

– Таковы… э-э-э… правила, мой господин. Безопасность.

– Неужто боишься, что кто-нибудь из вонючих тошнотиков там, внизу, отберет у меня меч?

На этот вопрос не было правильного ответа, и Хабрак, не желая раздражать бесноватого графа, зашел с другой стороны:

– Сам Император оставляет у меня меч, да и другое оружие, когда идет вниз. Стража Донжона и та носит оружие лишь с его личного позволения. Если вы думаете, что Император не прав, то с ним это и выясняйте.

Скалясь от злости, Берн рванул пряжку ремня, который держал ножны, и бросил Хабраку меч, словно вызов: попробуй, мол, не поймай. Но пальцы сержанта пиявками облепили ножны, и он бережно повесил оружие на крючок позади своего стола.

– А еще вам понадобится фонарь, если будете проходить мимо Ямы. Патруль тушит последний факел в полночь.

Берн едва не испепелил старого служаку взглядом. Стиснув кольцо фонаря белыми от напряжения пальцами, он ждал, когда сержант справится с замками. Глаза Графа были прикованы к двери, и казалось, будто он смотрит сквозь нее в самую глубину скальной крепости и там видит лицо человека, которого презирает.

Отперев замки, Хабрак распахнул перед Графом дверь, и тот шагнул на узкую, вырубленную в скале лестницу, уводившую круто вниз, в темноту. Из-за спины Графа на сержанта пахнуло душной вонью забродившего дерьма и немытых тел. Воздух тюрьмы был настоян на испарениях гнилых зубов и чахоточных легких множества мужчин и женщин. Хабрак поспешно закрыл за Графом дверь и с облегчением вернулся за стол.

Имперский Донжон Анханы расположен в сети тоннелей, прорубленных в песчанике Старого города поколениями камнегибов. Начало Донжону положила естественная пещера в форме котла, такая глубокая, что в ней поместился бы трехэтажный дом, – ее превратили в центральный общий зал, известный теперь как Яма. Примерно в двадцати футах над полом ее опоясывает каменный карниз, тоже природного происхождения, который камнегибы превратили в балкон, – теперь по нему день и ночь вышагивают стражники с арбалетами и дубинками, окованными железом.

В Яме всегда полно людей, которые ждут: арестованные – суда, до которого могут пройти месяцы, а то и годы; осужденные – отправки в приграничные гарнизоны или шахты на востоке Империи. Яма – единственное помещение Донжона, где свет не гасят никогда: лампы коптят здесь день и ночь, покрывая каменный потолок слоями сажи. На балконе чернеют двери, вырубленные в скале через примерно равные промежутки, – это входы в тоннели, которые расходятся от Ямы, как спицы от центра колеса. Каждый тоннель заканчивается отдельной камерой, где сидят мелкие дворяне, члены банды Кроличьих нор – в общем, те, у кого есть деньги, чтобы откупиться от Ямы, или связи, чтобы ее избежать.

Одиночное заключение – роскошь в Имперском Донжоне. Тех, кто начинает бунтовать, отправляют в Шахту.

Донжон – место глубокой тьмы и густого смрада. Запахи горького отчаяния и кровавой жестокости борются здесь с вонью человеческого дерьма и гнилого мяса. Вход и выход один – через погреб здания Суда, по той самой лестнице, по которой на балкон Ямы только что спустился Берн. Одним словом, проще про́клятой душе покинуть ад, чем заключенному – выбраться из Имперского Донжона.

Пока Берн огибал дугу балкона, стражники подозрительно смотрели ему вслед. Они привыкли доверять только друг другу. Но Берн их не замечал.

Двери, ведущие к одиночным камерам, запирались на засов и на ключ. Засов – здоровенная перекладина на болтах – накладывался, чтобы не дать пленнику выбить дверь. Но если он все же ухитрялся выбраться из камеры, то дверь в его тоннель просто запирали на ключ, чтобы он не успел освободить арестантов в других отсеках, прежде чем его скрутит стража.

У Берна был свой ключ от нужной ему двери. Он привел в вертикальное положение засов, щелкнул замком и вошел.

Камера оказалась неожиданно уютной, по стандартам Донжона конечно: кровать с матрасом из перьев, чистыми простынями и одеялом, небольшой письменный стол, удобный стул и даже полка с книгами, чтобы скрасить долгие часы одиночества. Чистоту и порядок нарушал только поднос с остатками еды: свиная рулька, картофель и пропитанная подливкой хлебная горбушка. Заключенный заворочался во сне, разбуженный лязгом замка и светом фонаря, который Берн со стуком опустил на стол рядом с подносом.