Глаз идола (сборник) - Блэйлок Джеймс - Страница 49

С этим мы оставили свои сумки на его попечение и в едином порыве, но беззвучно, словно призраки, промчались по Хай-стрит, миновав два квартала шахтерских домиков. Сырым воскресным вечером деревня была тиха, народ сидел по домам, что было очень удачно в случае, если Элис задумала что-то недоброе. Она была так же отважна, как и Сент-Ив, хотя на нее, так сказать, было куда приятнее смотреть, чем на профессора, лицо которого с годами избороздили морщины. Элис была наделена тем, что можно назвать природной красотой, которая поражает, даже если ее носительница только что вошла с непогоды или возилась в саду. Довольно высокая, стройная, с проницательными глазами, видевшими, казалось, всё необычайно ясно. Ее темные волосы были, наверное, лучшим ее украшением — постоянно в легком беспорядке, они отказывались быть покорными, как и сама их обладательница. Конечно же, я пишу всё это лишь в интересах литературной точности. Моя возлюбленная, Дороти Кибл, красавица другого типа, сказала бы про Элис то же самое, будучи ее лучшей подругой.

Хижина Помазка удобно стояла на отшибе, на приличном расстоянии от деревни, на полпути к травянистому спуску — на нашу удачу, потому что нас нелегко было увидеть или услышать. Всё выглядело так, как описал мальчик, вплоть до кучи хлама и двери, кое-как висевшей на озаренной лунным светом импровизированной петле. Мы подобрались довольно близко к дому, когда под краем занавески мелькнул свет, словно кто-то приоткрыл заслонку потайного фонаря, чтобы взглянуть, что делается.

— Нам неслыханно повезло, — прошептал Табби. — Мерзавец, готов поклясться, прокрался обратно, за добычей, прежде чем смыться. Я пригляжу за передней дверью, а вы обойдите сзади, ладно? У него есть лаз. Без сомнения, он нацелится в лес.

Мы без промедления зашагали по мокрой траве, мысленно благодаря занавески на окнах, которые скрывали нас от Помазка, как и его — от возможных наблюдателей, если, конечно, это он орудовал сейчас внутри. Табби, конечно, взял свою терновую дубинку, но у меня не было никакого оружия, и у Элис тоже. Однако среди сорняков обнаружился кусок ржавой трубы, о который я споткнулся. Несмотря на то, как жестоко обошлись со мной в поезде, идея сходным образом отделать кого-то другого мне не слишком нравилась, хотя мысль, что Помазок может ускользнуть, радовала еще меньше, и я был готов применить эту полезную находку.

Мы едва успели занять позицию возле задней двери, когда раздались треск и грохот падающей основной, рев Табби и топот убегающих ног. Я воздел трубу и двинулся вперед, но тут дверь распахнулась, и навстречу мне вылетел Помазок в надвинутой на нос шляпе, волоча холщовую сумку. Он явно собирался удирать проторенным путем через лес, только сделал бы это позже, не преследуй его Табби. Я бросился вперед, пригнувшись и занеся трубу на манер крикетной биты. Помазок попытался притормозить, но по инерции скатился по ступеням деревянной лестницы, чудом не потеряв равновесие, и понесся на меня, размахивая сумкой. Я получил серьезный удар по плечу, отбросивший меня в сторону, но, падая, размахнулся трубой и крепко влепил ему сзади по ноге, под колено. Сумка вылетела у негодяя из рук, а сам он немного съехал вниз по склону. Элис подхватила сумку, и всё закончилось.

Тут подбежал Табби, пыхтя и отдуваясь, как кит.

— Внутри прямо ломбард, — сказал он, топая к поверженному негодяю.

Чудом, несмотря на все кувырки, на Помазке оставалась шляпа, которую Табби сдернул теперь с его головы и пару раз хлестнул ею по физиономии.

— Ты в присутствии леди, проклятый мерзавец! — рявкнул он и запустил шляпу с холма, где она исчезла за озаренным луной валуном. Помазок глянул на него с ненавистью, казалось готовый взорваться.

Элис распустила завязки сумки, заглянула внутрь и вытащила две асбестовые шапки. Бросив их мне, она стала изучать ее содержимое дальше.

— Серебро Сидни, — сказала она. — Столовое серебро и канделябр.

Затем она достала сумочку с застежками и отщелкнула их.

— Драгоценности — драгоценности Сидни — и изрядное количество монет. Вот еще моя брошь и мое ожерелье…

— Ты ползучий кусок грязи! — Табби грозно занес дубинку над головой Помазка. Тот съежился, уверенный, что сейчас его ударят, но Элис покачала головой.

— В дом его, — сказала она, — быстро.

Не подумав, я схватил Помазка за ворот пальто, крутанул кистью и вздернул его на ноги. Но быстрее, чем я успел что-то сказать, он выхватил из ножен в сапоге короткий клинок и полоснул меня по руке, распоров рукав моего пальто. Я ощутил, как лезвие рассекло кожу, затем острую боль и горячую кровь на предплечье. От неожиданности я разжал руки, отшатнулся и тяжело сел. А Помазок по-заячьи стремительно метнулся в заросли. Табби кинулся в погоню, но скорость была неравной, и когда я присоединился, капая кровью, Помазок уже исчез в сумраке леса.

Вскоре вернулся Табби, казавшийся совершенно несчастным. Я не мог ничего сделать, кроме как произнести извинения, хотя, разумеется, смысла в них не было. Никто из нас не заметил ножа, и всё могло окончиться гораздо хуже.

— Я в порядке, — заверил я Элис, заметив, как она встревожена. И, зажав рану как можно крепче, я подарил ей лучшую из своих улыбок.

Не говоря ни слова, мы вошли в хижину. Фонарь Помазка всё еще горел там, где стоял, когда Табби вынес дверь, которая валялась поперек проема. Комната была завалена крадеными вещами — фарфором, безделушками, картинами, мехами и разной одеждой. Помазок был усердным воришкой. Как он рассчитывал скрыться со всем этим добром, ума не приложу, разве что поблизости ждала телега. Возможно, вернулся только за деньгами и драгоценностями… Однако времени на разгадывание этой загадки у нас не было — возможно, почтовая карета уже готова к отправлению. Болтаясь здесь, мы рискуем привлечь к себе внимание и даже отстать.

Элис обработала мою рану джином, соорудила перевязь из шелкового шарфа, и мы выбрались через заднюю дверь, аккуратно закрыв ее за собой. Элис несла холщовую сумку. Я чувствовал себя превосходно, несмотря на располосованную руку. Мы вернули украденное у Элис и ее племянницы и получили еще две асбестовые шапки в придачу. Мы не прекратили раз и навсегда злодейства Помазка, но поубавили ему ветра в парусах — настоящий прогресс, как по мне, и вся работа заняла лишь полчаса.

Карета ждала во дворе, лошади топали и фыркали, с юга дул свежий ветер со слабым привкусом соли. Джон Гантер с весьма взволнованным видом стоял у нашего багажа. Увидев нас, он, помахивая чем-то вроде мятого конверта, помчался навстречу.

— Мне это сразу, как вы ушли к Помазку, человек один дал, — сообщил мальчик. — Уродливый такой, голова с луну.

— Одет в коричневый твид? — уточнил я.

— Ага, точно.

— Коробейник! — вынес вердикт Табби.

Элис достала из конверта увеличенную фотографию и поднесла ее к газовому фонарю, чтобы разглядеть. И в ту же минуту что-то случилось с ее лицом — оно побелело до прозрачности, став таким, как час назад, когда Элис упала в обморок в гостинице. Потом она овладела собой и протянула отвратительно воняющий химикалиями снимок мне. И я увидел Лэнгдона Сент-Ива, лежащего в деревянном гробу. Но не мертвого, как поначалу мне показалось, а в состоянии помешательства: глаза его были распахнуты неестественно широко, словно он видел какой-то нисходящий на него ужас, руки подняты, пальцы скрючены так, что казались когтями. Внизу на фото кто-то грязным пером нацарапал: «Маяк Бель-Ту. Одиннадцать утра. Приносите камень».

Суть была ясна. Они не выдвигали своих требований раньше, например отправив послание с убегающей из Хитфилда Элис, потому что намеревались усилить его, подчеркнуть фотографией, которая была мерзостно непристойна. Они сделали это довольно быстро — предугадав к тому же наши ходы, а мы-то, идиоты, воображали, что действуем самостоятельно, но на самом деле неизбежно следовали чужой воле.

Я держал фотографию в пламени газового фонаря, пока она не вспыхнула и не сгорела до половины, опалив мне пальцы, а после швырнул ее на булыжник двора и растоптал. Мое еще недавно приподнятое настроение испортилось. Я жалел, что позволил Помазку обыграть себя. Что Табби не дал мне уйти в Хитфилд одному. Что не был в гостинице, когда Коробейник принес фотографию. Ночь внезапно обернулась бурей сожалений. Я говорил себе, что могу еще увидеть всю эту компанию мерзавцев болтающейся на виселице, но это было слабое утешение.