Мой первый встречный: случайная жена зельевара (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 35

***

Все первокурсники справились с зельем и получили несколько пузырьков отличного средства от кашля и стройную колонку пятерок в журнал. На перемене заглянул Пинкипейн – подошел к нам и негромко сказал:

– Абернати рвет и мечет. Понимает, что тут дело нечисто, но доказательств у него нет. Собирается в Королевский архив, поднимать все документы по лунным лисам.

– И откуда ты только все это знаешь? – поинтересовался Кассиан. Пинкипейн ослепительно улыбнулся.

– Заходил в ректорат, к Милли, – ответил он. – Она как раз оформляла запрос на допуск в архив, а я спросил, для чего. Потом Абернати вышел, назвал меня троллийской грязью и велел не лезть к его секретарше даже по работе.

– Ты теперь с Милли? – поинтересовался Кассиан. – Уже устал считать твоих поклонниц, честно говоря.

В улыбке Пинкипейна мелькнула печаль.

– Тоже считаешь, что мне пора остепениться? – спросил он, крутя в пальцах галтованный сердолик: медовый свет этого камня нужен для того, чтобы усилить Кошачий коготок. – Нет, на мне мой род и закончится. Незачем подвергать кого-то моим горестям.

Я прекрасно его понимала. Нет ничего приятного в том, что тебя оценивают по далекому предку, а не по твоим делам.

– Жизнь меняется, – заметил Кассиан. – Далеко не все такие, как Оливия и Абернати.

– Верно, – не стал спорить Пинкипейн. – Но таких, как они, достаточно, чтобы…

Он вдруг осекся. Дотронулся до виска, опустил руку и вдруг рухнул на пол, потеряв сознание.

Студенты, которые рассматривали коробки со всем необходимым для создания Кошачьего коготка, дружно ахнули. Кто-то из девушек бросился было помогать, но Кассиан махнул рукой: не мешайте! Мы склонились над Пинкипейном, Кассиан похлопал его по щекам и поднес к носу пузырек с нюхательными солями.

– Дружище, ты чего это? – спросил он, когда Пинкипейн открыл глаза. – Ну-ка, нюхай! Сейчас станет легче.

Один из парней открыл окно, впуская в лабораторию сырой осенний ветер. Кассиан помог Пинкипейну сесть; тот провел ладонями по лицу и снова начал клониться в сторону.

– Давайте доктора позовем, – предложила одна из девочек, глядя на Пинкипейна с нескрываемым сочувствием и теплом. Кассиан кивнул и снова принялся водить пузырьком с солями у него под носом.

– Неужели забор крови натощак так повлиял? – спросила я. – Мы же потом позавтракали.

Голова Пинкипейна безжизненно свесилась к левому плечу, и он хрипло пробормотал что-то невнятное. В лабораторию вбежал доктор с саквояжем в руках – присел рядом с пациентом, оценил его состояние и вынул золотистый кристаллик.

– Эх, слаб народ, – произнес Даблгласс. – То вы с супругой у меня под наблюдением, теперь еще вот это…

Он прижал кристаллик к виску Пинкипейна, и я увидела, что по коже биолога расползается тоненькая темная сетка, похожая на паутинку. Когда кристаллик уткнулся в нее, послышалось недовольное шипение, словно недуг сопротивлялся исцелению.

– Лихорадка гван, – сухо отрапортовал доктор Даблгласс. – Она спокойно спит в организме, но проявляется на фоне кровопотери. Вот, пожалуйста!

Кассиан нахмурился.

– Хотите сказать, что все это из-за забора крови?

Доктор только плечами пожал.

– Получается, что так. Одолжи мне пару ребят покрепче, понесем этого бедолагу в больничное крыло, – он обернулся на студентов, которые сейчас были похожи на стайку воробушков, дрожащих от страха. – Ну что, дети, на этой неделе вы точно без введения в общую биологию.

В лаборатории всегда есть носилки для тех, кто может пострадать от взрыва или отравления – Пинкипейна, который едва пришел в сознание и бормотал что-то неразборчивое, уложили на них, и двое парней понесли его в больничное крыло. Кассиан пошел сопровождать друга, а я осталась с ребятами: Кошачий коготок был простым зельем, и я вполне могла с ним справиться и без Кассиана.

– Итак, Кошачий коготок. Ускоряет заживление мелких ран, порезов и кровоподтеков в два-три раза. Нам понадобится пять средних листьев алоэ, малая мера порошка корня окопника, три больших меры дождевой воды и две малых меры луары. Ставим котел на слабый огонь!

Студенты дружно сделали, что было велено. Я отправила несколько сушеных корней окопника в каменную ступку и принялась работать пестиком.

– А с господином Пинкипейном все будет хорошо? – спросила хорошенькая девушка с испуганными голубыми глазами. Я кивнула.

– Разумеется! Доктор Даблгласс профессионал, он поднимет его на ноги. Не волнуйтесь, скоро вы встретитесь на лекции по биологии.

Девушка вздохнула так, словно хотела бы встретиться с Пинкипейном не на лекции, а где-то в более романтичном месте, и студенты дружно взялись за пестики и ступки.

Вернулся Кассиан – я подошла к нему и негромко спросила:

– Ну как он там?

– Да, это лихорадка гван во всей красе, – мрачно ответил зельевар. – Доктор Даблгласс дал ему все лекарства, но он так еще толком и не пришел в себя.

Я испуганно посмотрела на Кассиана и спросила:

– Неужели это может быть от забора крови? Ты ведь взял совсем немного!

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Кассиан. – Лихорадка вспыхнула так, словно у него уже была какая-то болезнь крови. Или ее взяли намного больше, чем взял я.

***

На большой перемене мы отправились в больничное крыло. Возле белых дверей уже толпились девушки с цветами и фруктами, и доктор Даблгласс выглянул в коридор и сердито сказал:

– Куда вы с цветами, барышни? Рано, он еще не умер!

Девушки смущенно опустили свои букетики, а Кассиан заметил:

– Ну и юмор у вас, доктор. Прямо мороз по коже.

– Какие все нежные, словами не передать, – буркнул доктор и приказал: – Все подарки кладем вон туда, в корзину. Я все передам. И топтаться здесь незачем, лихорадка гван передается воздушно-капельным путем!

Поклонниц Пинкипейна как ветром сдуло. Мы вошли в больничное крыло, и доктор сказал:

– Вообще она передается через укус комара гван. Но очень уж мне их девичьи писки-визги под дверью надоели.

Пинкипейн лежал на койке и, казалось, спал, но открыл глаза, услышав наши шаги, и на его губах появилась слабая улыбка. Кассиан присел на стул, ободряюще похлопал друга по руке.

– Как самочувствие? – спросил он.

– Лучше, чем было, но хуже, чем будет, – философски произнес Пинкипейн, и я обрадовалась: если у человека есть силы на юмор и философию, значит, он обязательно пойдет на поправку. – Летом я был на островах Шайзин… наверно, там ко мне и прицепилась эта дрянь.

Лицо его было бледным, черты заострились, троллийская зелень в глазах сияла болезненно и ярко. У меня сердце сжалось от печали и сочувствия.

– Ничего, поправишься, – спокойно и уверенно пообещал Кассиан. – Я сварю тебе хорошее зелье, через неделю приема уже будешь читать лекции и улыбаться барышням.

– Ну если только ради барышень, – откликнулся Пинкипейн, и в это время дверь в больничное крыло распахнулась с таким грохотом, словно ей дали пинка.

Абернати ворвался внутрь с неотвратимостью идущего шторма. Громилы, которые защищали его в день отставки ректора Эндрю, топали сзади, и Кассиан встал так, словно хотел закрыть собой друга.

– Ну конечно! – пророкотал Абернати, останавливаясь в благоразумном отдалении. – Троллийская дрянь тут еще и с заразой! Ребята, берите его и выкидывайте из академии. У меня тут и так полно проблем, еще и троллей с их чумой недоставало.

Услышав о том, что его пациента выбрасывают на улицу, доктор Даблгласс встал перед Абернати с таким видом, словно собирался выбросить его и не обращал внимания на помехи.

– Вы в уме? – спросил доктор. – Это мой пациент! Это ваш преподаватель! Я не позволю!

– Это моя академия! – напомнил Абернати. – И я здесь распоряжаюсь. Троллийской мрази тут не будет.

– Где ж ему лечиться? – возмутился Кассиан. Абернати обернулся к нему и выплюнул: