Мой первый встречный: случайная жена зельевара (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 30

Я вздохнула с облегчением, и на меня тотчас же нахлынула жалость. Пинкипейн не был виноват в том, что у него такой предок – но нес эту вину всю жизнь. Возможно, потому и не женился: хотел, чтобы на нем все закончилось.

Как же это несправедливо! Несправедливо и жестоко!

Мы привели рабочий стол в порядок, убрали все коробки и бутылки, я вычистила котел, и наша компания заговорщиков вышла в коридор. Завтра предстоял новый рабочий день, в нашем с Кассианом расписании было четыре пары, и я надеялась, что все это поможет мне отвлечься от тягостных мыслей.

Когда-то я думала, что работа в академии магии это рутина. Каждый день ты читаешь лекции, проводишь практические занятия, потом принимаешь зачеты и экзамены – ну и где она, эта рутина? Покажите мне ее, будьте любезны! У нас тут постоянно какие-то новые приключения, от которых некуда деваться.

Мы вышли на свежий воздух. Пинкипейн попрощался с нами и остался в главном корпусе – ему еще предстояло вылить зелье в систему вентиляции и не вдохнуть его при этом. Я взяла Кассиана под руку, и мы побрели к общежитию. Вечер был прозрачным и прохладным, дождя не было, и воздух пах чем-то травяным, таинственным.

– Это был красивый букет, – сказала я и добавила, когда Кассиан вопросительно поднял бровь. – Тот, который отобрала Оливия. Мне он очень понравился.

Кассиан вздохнул.

– Да, я хотел подарить его тебе, – признался он. – Мне, честно говоря, очень давно не приходилось дарить кому-то цветы. Вся эта работа, потом мои поездки по самым глухим углам королевства… тут просто нет времени и места для романтики.

– Но ты бы хотел ее? – предположила я.

Кассиан рассмеялся, словно пытался скрыть за смехом свои истинные чувства. Кивнул.

– Конечно, хотел бы. Все хотят чего-то светлого. Душевного тепла, нежности. Но, Флер… – он провел ладонью по волосам. – Дьявольщина, не знаю, как и сказать!

– Почему же? – удивилась я. Все во мне сейчас так и звенело от светлого любопытства.

– Потому что я имею все права на тебя, – произнес Кассиан уже без тени улыбки. – И перед людьми, и перед Богом. Возможно, какой-нибудь негодяй на моем месте давно обошелся бы без всяких нежностей и глупостей.

Я понимающе кивнула. Мне очень, очень повезло. Моим первым встречным мог бы стать кто-то вроде Абернати – вот тогда бы мне точно небо в овчинку показалось, как говаривала когда-то нянюшка.

– Все сказали бы, наверно, что я дурак и мямля. Но я не хочу и не могу давить на тебя, – продолжал Кассиан. – Мы с тобой коллеги, мы стали настоящими друзьями, и да, я хочу того, что соединяет супругов. Но мне страшно разрушить то, что между нами уже есть.

Я улыбнулась. Посмотрела на Кассиана так, словно увидела его впервые – искреннего, честного человека с чистой душой. Да, с точки зрения Абернати и Элдриджа Уинтермуна он был дураком и мямлей – потому что не хотел ломать другого человека. Потому что не считал меня своей вещью, которой можно пользоваться так, как тебе захочется.

И я была ему благодарна за это. За возможность полюбить его – не только как моего спасителя.

– Кассиан, я… – я приподнялась на носочки пару раз, опустилась: давно так не делала, а раньше частенько так пыталась справиться с волнением. – Спасибо. И  ты ничего не разрушишь, потому что уже столько раз помогал мне… и я столько добра от тебя увидела, что…

Девушкам не приходится признаваться в нежных чувствах. Это считается даже неприличным: барышня из достойной семьи не какая-нибудь крестьянка или мещанка, чтобы говорить о любви и нежности. Она лишь принимает чужие признания с легкой улыбкой, и эта улыбка навсегда остается на ее лице, словно приклеенная.

А то, что кипит и бурлит за этой милой кукольной маской, никого не интересует. Однажды кипение пройдет, и прекрасная кукла навсегда останется спокойным и изысканным украшением гостиной.

Но мне ведь хотелось не этого.

И не всегда нужны слова – иногда язык сердца намного важнее.

Мы потянулись друг к другу, и поцелуй заставил волосы шевельнуться на голове. Это было словно апрельский ветер солнечным днем, который смывает с тебя всю зимнюю печаль, все наносное, все, что причиняло боль – и да, я теперь знала, что чувствуешь, когда тебя целует любимый.

Наверно, это и была любовь. Не водопад, который срывается со скалы и накрывает, сбивая с ног, а ручей, в котором можно утолить жажду.

И когда невидимая рука выхватила меня из объятий Кассиана, я успела лишь вскрикнуть, пытаясь удержаться и не в силах сделать этого.

***

На мгновение сделалось темно. Потом тьма ушла, и я увидела, что стою в чьих-то покоях.

Мягкий свет изящных ламп с шелковыми абажурами струился по комнате, озаряя стены глубокого винного цвета, гобелены с охотничьими сценами и величественную кровать, настоящее королевское ложе. Балдахин из тяжелого бархата, расшитый золотыми нитями, ниспадал пышными складками, атласное покрывало было украшено золотой монограммой.

В углу комнаты пылал ровным огнем камин с мраморным резным порталом. На каминной полке, среди бронзовых канделябров и фарфоровых геврских вазочек с живыми цветами, стояли часы работы великого Берге, и маятник бесшумно скользил по циферблату, словно лодка плыла по озеру.

Воздух был напоен благородными ароматами — тонкими нотами кедра, терпковатым шлейфом дорогого табака и едва уловимым благоуханием розовой воды, доносящимся от флаконов на туалетном столике. Здесь каждая деталь — от ковра ручной работы до массивного серебряного подноса с хрустальным графином коньяка — говорила о безупречном вкусе, состоятельности и аристократической сдержанности хозяина.

Я попала к наследному принцу, не иначе. И видит Бог, я не оставлю его безнаказанным!

– Что вы делали в лаборатории?

Обернувшись, я увидела Абернати: тот бесшумно выскользнул из тени возле окна. Сейчас, с бокалом коньяка в руке, в дорогом халате бордового шелка, он выглядел особенно отвратительно. Хуже всего был поток властной силы, который шел от него, заставляя склонять голову и подчиняться. Ему трудно, почти невозможно было противостоять.

Я почувствовала себя маленькой и слабой. Куклой в руках шалуна, который открутит ей руки и ноги ради забавы.

– Работали над зельем из жемчужины волтонского краба, – прошипела я. То спокойствие, которое должна соблюдать истинная леди, сейчас помогло мне: я сумела сбросить морок, стала собой, а не чужой вещью. – У Пинкипейна появилась идея, которую надо было проверить… в общем, она ни к чему не привела, а вы мерзавец и негодяй!

Абернати ухмыльнулся. Сделал глоток из бокала, и я вдруг подумала, что меня никто не услышит, даже если я буду орать во все горло. Наверно, этого Абернати и хотел: парализовать меня страхом.

– Помню-помню. Вы обещали навести на меня лишайную порчу.

– Вот именно. Осторожнее ложитесь спать, чары как раз приходят после полуночи, – бросила я. – Как вы вообще посмели, вырвать жену из рук мужа!

– Я за этим и пришел в академию, – ответил Абернати с той же мерзкой ухмылкой. – За властью над людьми. Не только над вами, прелестная Флоранс. Над всеми, кто выйдет из этих стен. Меня интересует кресло министра магии в перспективе – и оно будет моим, когда завтра я вычислю лисичек и отдам их королю.

Ничего нового. Всем негодяям нужна именно власть – ради этого можно и подменить фениксову слезу на драконью лаву. Кассиан был прав.

– Не боитесь, что расследование покажет, кто именно прислал в академию драконью лаву? – язвительно спросила я.

– А кто будет расследовать? – ответил Абернати вопросом на вопрос. – Я накопал столько на прежнего ректора, что он закрыл рот на замок и сбежал отсюда. И уж точно не помыслит ни о каких расследованиях. А у всех остальных нет для этого полномочий.

– Даже у Оливии? – уточнила я с невинной улыбкой. – Думаю, госпожа Гленн Бофорт будет рада избавиться от вас. Особенно после того, как вы назвали ее дурной бабой.