Мой первый встречный: случайная жена зельевара (СИ) - Петровичева Лариса - Страница 22

– Мы, – признался Кассиан. – Доктор, честное слово, больше не повторится!

– А ну марш к себе! – рыкнул доктор. – Вот не буду вас лечить, когда чешуя снова вылезет, тогда узнаете!

И мы послушно отправились в комнату зельевара. Доктор Даблгласс был прав: когда кругом суета, лучше держаться от нее подальше.

Войдя вслед за Кассианом в комнату, я вдруг подумала, что за совсем короткое время она стала для меня родной. Местом, которое я могла назвать своим домом – от этого становилось тепло на душе. И пусть здесь не было роскошной мебели или дорогих картин на стенах – я чувствовала себя в безопасности здесь, и это было самым главным.

– Абернати сказал, что у тебя ничего нет, – промолвила я, когда Кассиан прошел к чайнику. – Что тебе некуда будет уйти, если уволят.

Кассиан усмехнулся. Кивнул.

– В общем и целом он прав. Отец лишил меня наследства, когда я отказался жениться на Оливии. Конечно, я купил квартирку на Драконьем холме, но она, скажем так, не для постоянного проживания. Очень уж мала.

Драконий холм был одним из престижных столичных районов. В белоснежных домах, что ползли по его склонам, жили художники, артисты, писатели – словом, творческая элита. Я бы скорее представила квартиру Кассиана где-нибудь в доме на Узкой улице – мрачном месте, в котором обитали алхимики, авантюристы всех мастей и торговцы зельями и артефактами.

– Тогда ты меня понимаешь лучше других, – сказала я. – Получается, мы с тобой оба сбежали из родительского дома.

– Да, отказались подчиняться приказам, – с улыбкой заметил Кассиан, разводя огонь в плитке. В маленький чайник пошли туго скрученные листья заварки, сухие дольки апельсинов и яблок и немного меда: когда кипяток ударил в них, по комнате поплыл удивительный запах, и мне вдруг сделалось спокойно и легко.

Наверно, именно этого я всегда и хотела: комнату, в которой буду жить с хорошим человеком и пить чай. Свое дело, которым буду заниматься с удовольствием и радостью. То сердечное тепло, которое не дадут никакие деньги.

Ни моему отцу, ни Элдриджу Уинтермуну этого никогда не понять.

– Что будем делать? – спросила я, когда Кассиан протянул мне чашку. Тот пожал плечами и откликнулся:

– Раз уж доктор укатал нас на отдых, предлагаю поиграть.

Я вопросительно подняла бровь.

– В какую же игру?

– В вопросы и ответы, – сказал Кассиан, усаживаясь на край дивана. – Мы с тобой женаты, спим в одной кровати, прошли через уйму приключений, но еще ничего не знаем друг о друге. Надо это исправить.

Я согласно кивнула. Когда девушка готовится вступить в брак, то у нее есть несколько встреч, чтобы лучше узнать будущего мужа. Обычно это прогулки по тихим аллеям парка: жених и невеста знакомятся, разговаривают, узнают друг друга.

Когда я заикнулась о том, что даже не знаю господина Уинтермуна, отец лишь воскликнул:

– Не говори глупостей, Флоранс! Ты все о нем знаешь! У него миллионы на счетах, этого достаточно!

Для моего отца, который хотел избавиться от долгов – вполне возможно. Для меня – точно нет.

– Хорошо! – с улыбкой откликнулась я. – Тогда мой первый вопрос… любишь ли ты бабочек?

Вопрос прозвучал по-детски наивно, но мне сейчас очень хотелось услышать ответ.

Кассиан сделал глоток из чашки.

– Когда-то очень любил. Бегал за ними по саду, когда мне было пять. Упросил нянюшку сшить мне рубашку из ткани с цветами, ложился в траву, а они садились на меня. Когда отец об этом узнал, то задал хорошую трепку!

– Это за что же? – нахмурилась я. – За то, что ты играл с бабочками?

– Ну как же? – Кассиан развел руками. – Даже маленький джентльмен должен быть джентльменом, а не деревенским дурачком в цветочной рубашке. И не петрушкой на ярмарке.

Я невольно поежилась. Да, конечно, детей в благородных семьях воспитывают в строгости – но не всегда она хороша. Она очень многого лишает, огрубляя душу.

– А почему ты спросила про бабочек? – поинтересовался Кассиан.

– Когда-то в детстве читала одну книгу про дружбу, – ответила я. – И там было, что взрослые никогда не спросят о важных вещах, вроде того, любит ли твой друг бабочек? Они интересуются глупостями вроде того, сколько зарабатывает его отец.

Кассиан понимающе кивнул.

– Мне это, честно говоря, никогда не казалось важным. Зачем считать чужие заработки? Лучше делать свое дело, то, от которого у тебя душа поет. И оно обязательно принесет доход.

– Я всегда любила зельеварение, – призналась я. – Мне казалось, что в нем есть что-то таинственное, сказочное… Представляешь, заявила отцу, что если он не пустит меня в колледж, я навсегда откажусь от еды!

Кассиан рассмеялся.

– И что же твой отец? Мне показалось, его не пронять душевными порывами.

– Он сказал, что я могу голодать, сколько мне угодно. Хлеб за пузом не гоняется. И я и правда отказалась от еды. В первые два дня он говорил, что это девичья блажь. Через три дня вызвал доктора. Через неделю я подала документы в колледж Септимуса Франка.

– Да ты упрямая! – весело воскликнул Кассиан. – Никогда бы не подумал, честно говоря.

– Мне кажется, ты все понял про меня, когда я подбежала к тебе у храма, – вздохнула я. Кассиан посмотрел так, словно и правда все-все обо мне знал – вернее, даже не знал, а чувствовал.

Чего не знал разум, подсказывала душа.

– Тогда спрошу: есть ли у тебя увлечения, кроме зельеварения? – поинтересовался Кассиан, и я пожала плечами.

– Когда-то музицировала и рисовала, но этому просто учат всех девушек. Наверно, зельеварение мое единственное увлечение. Когда втайне от всех собираешь в саду травы, а потом пробираешься на кухню и варишь зелье от простуды, и при этом главное не попасться… ну, это целое приключение.

Вспомнилось, как однажды осенью я варила такое зелье из трав, которые смогла собрать и высушить летом. Отец орал, как безумный, находя мои травки, приказывал вымести сор из дома, но я все равно умудрялась прятать часть бумажных свертков.

В кухне царил таинственный полумрак. Я бросала травы в котел, от бурлящей воды поднимался суховатый запах лета и солнца, щекочущий ноздри, и самой себе я казалась волшебницей, способной творить чудеса. Несколько глотков горького напитка, и простуда отступает, становится легче дышать, и кашель уже не переползет в бронхит, а потом в воспаление легких.

– С зельями я будто на своем месте, – призналась я, и Кассиан понимающе кивнул, словно речь шла о нем. – И эта комната будто тоже моя. И академия. Жаль, конечно, что ректора сместили.

– Для этого Абернати придумал многоходовочку с драконьей лавой, – усмехнулся Кассиан. – И придумал ее еще летом, поставки были в августе.

Я вопросительно подняла бровь.

– Хочешь сказать, что он летом знал про лунных лис?

– Нет. Его интересовало кресло ректора. А потом убили Кайлу, и Абернати решил еще и лисами заняться, чтобы натянуть нос Оливии.

Я всеми силами старалась скрыть усмешку. Будь моя воля, Оливия бы получила по носу – впрочем, я и так поставила ее на место.

– Вижу, она меня недолюбливает, – сдержанно заметила я.

– Она не привыкла, чтобы на ее колкости отвечали, – сказал Кассиан. – Поэтому не просто недолюбливает – ты теперь ее злейший враг. И она всеми силами будет стараться как-то подставить тебя перед академией… и передо мной, разумеется.

Я только рукой махнула.

– Пусть старается. Ты ведь обещал превратить ее в жабу.

– И превращу! – весело воскликнул Кассиан. – Порошок из жемчуга волтонского краба мне поможет. Кстати! Хочешь посмотреть, какие чудеса он творит с нитью лунного света?

– Хочу, конечно! – обрадовалась я. Кто бы не хотел?

Кассиан поднялся с дивана, прошел к одному из шкафов и извлек небольшой пузырек со светящимся содержимым. Оскорбляя меня, Гевин Лонгхорн и подумать не мог, что превратится в поставщика жемчужин для опытов.

Лунной нитью называли капли, которые выделял брабанский лотос в полнолуние, раскрываясь на стоячей воде пруда. Они проступали на его золотистых лепестках, и в каждой капле была тонкая нить – зельевары собирали их, а потом использовали, создавая лекарства от легочных болезней.