Распутье Воронов (ЛП) - Сапковский Анджей - Страница 17

— Там, за дверью, — пробормотал из-за рукава невнятно, указывая.

И убежал, чуть с крыльца не свалился.

Ведьмак издалека почуял мерзкий, тошнотворный запах гниющей плоти, поэтому не удивился, увидев в сенях лекаря. О профессии его свидетельствовал кожаный шлем с длинным птичьим клювом и застеклёнными отверстиями для глядения.

Лекарь заметил его и сказал что-то, совершенно непонятно из-за птичьей маски. Сообразив это, вышел на крыльцо, жестом позвав Геральта с собой. На крыльце стянул шлем, отёр вспотевшее лицо. Он был очень молод.

— Медицина тут бессильна, — он отдышался, махнул рукой. — Не поможет ни опрыскивание уксусом, ни окуривание серой. Это чёрная магия. Проклятие, беспременно проклятие.

— Потолковее можно?

— Можно, — лекарь прищурился. — Очень даже можно. Вот я вам толково расскажу, что там. А там, в доме — наш бургомистр, его жена и трое детей, из коих один в колыбели. Третьего дня заражённые чёрной магией. Самым ужасным манером. Какая-то мазь, вроде живой смолы, оболокает их тела. Заражает всё сильнее и потихоньку убивает. Может быть, уже убила… Вы же ведьмак, я вижу. Но что вы с этим поделаете? Что тут могут ваши мечи?

— Скажу, когда увижу.

— Правда? Вы хотите войти туда? В дом?

Лекарь пришёл в ужас, замахал руками, казалось, не хотел пускать, но потом передумал.

— Пойдёмте, — пробубнил он из-под маски, которую снова надел. — Сюда.

В комнате было темно, гнилостный смрад душил, щипал глаза. Слышен был тихий плач детей, монотонные причитания женщины.

Медальон Геральта начал сильно дёргаться.

Он чуть не споткнулся о колыбель, она стояла у него на пути. Внутри лежал трупик младенца. Весь покрытый чёрной коростой, словно бы высохшей мазью. Чёрная кукла.

Бургомистр — это, верно, был он, кому ж ещё быть-то? — сидел в кресле с высокой спинкой. Половина тела у него, ниже пояса, была покрыта оной чёрной мазью. Мазь, казалось, ползла. Геральт подошёл ближе. Действительно, мазь пульсировала и вздрагивала, тянула подвижные щупальца.

Женщина лежала дальше, в углу, обнимала двоих плачущих детей. И тоже рыдала. И на ней, и на детях виден был чёрный налёт.

Несмотря на предостерегающее буркотание лекаря, Геральт подошёл ближе. Склонился над бургомистром.

— Спасите, — прохрипел бургомистр, протянув руку. Геральт предусмотрительно отступил. — Спасите… Дети…

Словно услышав или почуяв движение, чёрный налёт ожил, запульсировал и пополз, захватив ещё пару дюймов бургомистрова тела. Бургомистр громко застонал. Женщина в углу завыла, дети закричали.

Геральт достал стилет, поддел несколько капель налёта на кончик лезвия. Встал, попятился. Они вышли вместе с лекарем.

— Вы видели, — лекарь стянул маску, вытер лицо. — Вы видели своими глазами. Это сверхъестественная сила, чёрная магия, а может, и что похуже, какой то демон или вроде того… А моя трость и перчатки на полу, вы видели? Мне пришлось снять их, бросить, потому что жижа попала на них и стала расти, я едва успел… Да что я вам… Взгляните на свой нож.

Капельки мази, взятые на самый кончик стилета, теперь покрывали уже почти всё лезвие. Мазь жила, пучилась, вытягивала извивающиеся щупальца.

— Когда это полностью покроет и удушит тех людей, — мрачно сказал лекарь, — то может двинуться дальше. Искать новых жертв.

— Нет, — покачал головой ведьмак. — Потому что это действительно выглядит как колдовство проклятия, сглаза или порчи. Оно наложено только на них, на тех, что в этом доме. Колдовство убьёт их и на том прекратится.

— Но их убьёт, говорите. Значит, для бургомистра и его близких спасенья нет. Ну, что ж, в таком случае я посоветовал бы всё-таки сжечь дом.

Они вместе сошли в двор. В подворотне застали они сумятицу. И связанную девушку с разбитым носом, которую приволокли на верёвке. Лет пятнадцати, а то и менее.

— Проклятие, — разглагольствовал один из горожан, тот, который держал девушку на верёвке, — всем известно, снимается только смертью того, кто проклятие наложил. С той девкой, кою мы вздёрнули, промашка вышла, потому что она висит, а проклятие всё ещё действует. Но та девка была знахаркой и зелейницей, так что невелика потеря, нечего горевать. А вот эта, другая, той знахарки сродница, она-то уж точно виновата, а кто ж, если не она. А ну, давайте её на виселицу! Вот увидите, её смерть проклятие снимет.

— А ну как не снимет? А если опять неповинную повесим?

— Дом надо сжечь, — вмешался лекарь. — Сжечь. Это единственное спасение.

— Охренел? Застройка тесная, полгорода спалим!

— Так что же делать?

— Вот же ведьмак! — вскричал седобородый. — Затем и гонца посылали, так ведь? По ведьмака, верно? Ведьмак и пришёл к нам! Он в колдовстве понимает! Его послушаем…

— Ведьмак-то ведьмак, — прервал его некто тощий, весь в чёрном. — Да уж больно молод. Поди и не умеет ничего?

Геральт не счёл нужным отвечать.

Этот, в чёрных одеяниях, подошёл к Геральту, очень близко. На шее у него, на цепи, весел какой-то священный знак.

— Здесь не ведьмак-молокосос надобен! — от него страшно разило сегодняшней водкой и вчерашним перегаром. — Тут молитва надобна!

— Вы с утра молились, святой отец, — гневно ответил седобородый, — и никакого не было толку. Господин ведьмак, что скажете? Берётесь ли помочь?

— Помочь? — снова дохнул водкой жрец. — Он? Интересно, как. А по правде, даже и не интересно, потому что тьфу на него. Молитва. Только молитва, говорю я вам. Но сначала девку повесить!

Седобородый, явно важная шишка в городском совете, пошептался с другими.

— Мы нанимаем вас, молодой ведьмак, — объявил он, наконец, — Мы, то есть здешняя власть. За триста марок. Но получите вы их только в том случае, если дело сделается. Ну, в смысле, если будет результат.

— Это ясно. Я принимаю заказ.

— Если помощь какая надобна, мы поможем, всё дадим, ни в чём не откажем. Одно лишь слово, чего желаете?

Ведьмак указал на девушку.

— Её.

Ему не пришлось ни далеко ходить, ни долго искать. Помог, как всегда, полезный в таких случаях эликсир Трясогузка. И наблюдение за капелькой мази на лезвии стилета.

— Там, у ручья, — спросил он у девушки, всё ещё бредущей за ним. — Чьё это хозяйство? Говори громче, я тебя не слышу.

— Красильщицы… Раньше…

— Спасибо. А теперь беги домой. И не попадайся им больше!

Изба стояла на самой окраине — окраине бедноты — городка, среди ольх, над ручьём. Если «раньше» это был дом красильщицы, то оное «раньше» было очень давно. Не видать было сохнущих пучков шерсти и пряжи; на стоящих рядком на крыльце горшках, давно заброшенных, высохли и выцвели потёки краски.

Он вошёл. Дверь скрипнула. В сенях паутина легла ему на лицо, немного, видать, в последнее время гостей заходило в этот дом. Повсюду горшки, котелки и прочий снаряд красильни. Пахло уксусом.

В избе было светло и неожиданно опрятно.

В плетёном кресле-качалке сидела женщина. На вид лет сорока. Но он мог и ошибиться.

Минуту они молча смотрели друг на друга.

— Я вижу смерть у тебя на лице, — сказала женщина. — Я не обманывалась, — продолжила она, не переставая тихонько раскачиваться. — Я знала, что придёт кто-то вроде тебя. Да и городские могли выследить меня… Может, лучше такой, как ты.

Он не ответил. Она долго молчала, потом опять заговорила.

— Бургомистр убил моего сыночка. Растоптал конём, пьяный. А потом застращал, сунул денег. Я ждала долго. Наконец, раздобыла, ох, недёшево, и знание, и умение. Недёшево обошлось, а сделалось так легко… Повести рукою да слово молвить… Отчаялась, оттого и решилась на отчаянное дело. Но я не знала, что последствия будут так ужасны… И что пострадают жена и дети… Дети! И та, ни за что повешенная девушка. Теперь мне хотелось бы вернуть, отменить… Спасти их. Я догадываюсь, как.

— Есть только один способ.

— Я знала, — она кивнула. — Я знала, что только моя смерть… Но я не хотела попасться в их лапы, позволить замучить себя и повесить… Я сама хотела покончить с собой. Купила яд, вот он. Но страшилась принять… Может быть, теперь насмелюсь, при тебе…