Тактик 1 (СИ) - Кулабухов Тимофей "Varvar" - Страница 43

Увалень и парочка солдат разносили кружки с горячим чаем. Я кивнул ему как старому приятелю, он слабо улыбнулся в ответ.

Через смотровые бойницы и щели в грубо отремонтированных воротах дул ветер.

Йорген и Мейнард ругались, безуспешно пытаясь починить решётку, та пострадала настолько, что не подлежала восстановлению.

Зима в Ущелье Двойной Луны обещала быть не только холодной, но и кровавой.

Ночь после бойни была тяжёлой, густой, как смола, и такой же липкой от въевшегося страха и всепоглощающей усталости. Воздух, казалось, до сих пор неуловимо вонял хлором, смертью и жжёным камнем, въедаясь в лёгкие и вызывая тошнотворные спазмы, от которых хотелось сплюнуть, но слюны не было.

Мы, трое сержантов — новоиспечённых, но уже по горло хлебнувших этой войны, не спали. Какой тут сон, когда нервы натянуты до предела, как струны на скверно настроенной лютне, а за каждым темным углом, в каждой пляшущей тени от факела чудится силуэт убийцы с бесшумным арбалетом. А вот большую часть роты мы отпустили спать. Они повалились, где кто смог, внутри пострадавшей от нападения казармы.

Эрик, как самый неугомонный, самый деятельный из нас и, пожалуй, самый равнодушный к тому, что мы и наша рота только что чуть не погибла, взял на себя проверку «гражданской» части крепости. Отобрав десяток самых крепких и наименее пострадавших солдат, тех, кто еще мог держаться на ногах и не шатался от каждого порыва ветра, он отправился в рейд по опустевшим, погруженным во мрак улочкам, в гражданскую часть крепости.

Я не завидовал ему. Бродить по тёмным, кривым переулкам, где ещё вчера кипела хоть какая-то, пускай и убогая, жизнь, а теперь лишь стылый ветер гонял мусор, обрывки тряпья и завывал в пустых, выбитых окнах– удовольствие более чем сомнительное.

Мы с Мейнардом, тем временем, как два каторжника, до глубокой ночи, до ломоты в костях, возились с воротами.

Подтащили обломки створок, какие-то тяжёлые дубовые балки из разрушенного сарая, ржавые железные листы, найденные в заброшенной кузне.

Сколачивали, скручивали толстой медной проволокой, найденной Эриком, делали аналог противотанковых ежей, как примитивную дополнительную защиту, способную задержать врага хоть на несколько минут.

Руки гудели, как телеграфные провода на ветру, спина ломилась так, что разогнуться было пыткой, но мы упрямо работали, подбадривая друг друга хриплыми шутками, от которых в другой ситуации покраснел бы и портовый грузчик, и крепкими, многоэтажными ругательствами на смеси всех известных нам языков. Ворота были не просто входом — это был символ нашей стойкости, последний рубеж между нами и враждебным миром.

— Слушай, герр немец, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости, которая волнами накатывала на меня. — Надо бы… на ту сторону моста сходить. Проверить.

Мейнард уставился на меня, как на сумасшедшего, только что сбежавшего из лечебницы. Его лицо, и без того выразительное, вытянулось и выражало крайнюю степень изумления, смешанного с недоумением.

— Ты рехнулся, Ростик? Окончательно сбрендил? Ночью? Один? Да там могут быть их дозорные, или те, кто уцелел после хлорной атаки Эрика и теперь жаждет мести! Зачем тебе это? Что ты там забыл?

— Вот я и хочу на них посмотреть, — я потер переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу.

— У нас все спать легли, Эрик увёл оставшихся.

— Я схожу один. Обещаю, будет опасность, просто сбегу, даже щит сразу на спину повешу чтобы драпать было сподручнее.

— Русские же не бегают.

— Не сдаются. А это вообще — разведка.

Мейнард долго ругался, используя весь свой небогатый, но на удивление ёмкий запас русских и немецких проклятий. Он говорил о долге командира, о бессмысленной браваде, граничащей с идиотизмом, о том, что я кретин и самоубийца, и что, если со мной что-то случится, ему придется писать рапорт, а он это ненавидит. Но в конце концов, тяжело вздохнув так, что факел на стене качнулся, махнул рукой.

— Чёрт с тобой, иди. Упрямый, как баран. Но если через полчаса не вернёшься, я лично пойду вытаскивать твой труп, чтобы потом скормить его горным волкам. И открою ворота только тебе. Одному. Понял?

Скрипя и стеная, как старая калоша, наша хлипкая баррикада приоткрылась ровно настолько, чтобы я мог протиснуться, рискуя застрять. Поскольку все трупы мы утащили, мост был пуст и тих. Только ветер свистел между каменными зубцами, да внизу, в непроглядной пропасти, глухо шумела река Йорат, несущая чёрную воду у подножия гор.

Я шел осторожно, стараясь ступать на те камни, которые не были покрыты липкой кровью ( ещё не хватало навернуться и упасть с моста в холодные объятья Йората), прислушиваясь к каждому шороху, к каждому далекому крику ночной птицы, клевец наготове, его холодное древко привычно лежало в руке. На той стороне, в маленькой деревянной будке охраны, которую наёмники, использовали как временный пост, я нашел его.

Капрал Гейст лежал на полу, скорчившись в неестественной позе. Он был еще жив, но едва дышал, хрипы вырывались из его груди с каждым вздохом. Рядом валялся его меч, а на груди, на грязной, пропитанной потом и кровью тунике, расплывалось тёмное, липкое пятно. Похоже, что он каким-то способом ухитрился получить ранение и умирал не от хлора.

Удивительно, как он вообще дополз сюда.

Он открыл глаза, когда я склонился над ним. В них уже не было той наглой уверенности, что утром. Только боль, всепоглощающий страх и… что-то похожее на раскаяние или, может быть, просто усталость от всего.

— Ты… — прохрипел он, пытаясь приподняться, но тут же застонал и снова упал. — Зачем пришел? Добить? Давай, не тяни…

— Просто проверить, — ответил я, садясь на корточки рядом. Запах крови и смерти был здесь особенно сильным.

— Я… я был неправ, — его голос был слабым, прерывистым, как старая, изношенная пластинка. — Те слова… про жизни… никчёмные… Прости. Мы просто… наёмники. Работа такая. Приказ есть приказ, хоть и от такого дерьма, как наш новый канцлер. Но это… это было слишком. Нам обещали лёгкую прогулку. Золото… много золота. Сказали, вы просто кучка зелёных сопляков, которые разбегутся при первом же крике…

Он закашлялся, изо рта пошла пенистая кровь.

— Я прощаю тебя, Гейст, — сказал я тихо. Не знаю, зачем я это сказал. Может, чтобы он умер спокойно. Может, чтобы самому стало легче отпустить эту тяжесть. — Покойся с миром.

Он слабо улыбнулся, или мне так показалось в неверном свете луны, пробивавшемся сквозь щели в досках. Потом его взгляд затуманился, тело пару раз дёрнулось и обмякло. Все было кончено.

Я сложил его руки на груди и вложил в них меч. Мысль о том, чтобы забрать его оружие я отринул. В тишине, сопровождаемый лишь ветром и острыми крупинками снега, я вернулся в крепость.

Часа через два, показавшихся вечностью, вернулся и Эрик с бойцами, мрачный, как грозовая туча, отряхивая с плаща не только несуществующую пыль, но и тяжесть увиденного.

— Мюнцера и след простыл, — доложил он, стягивая перчатки и бросая их на стол. Голос его был ровным, но я уловил в нем нотки затаённой ярости. — Похоже, ублюдок смылся сразу, как только понял, что его план дал трещину. В его доме — пусто, только следы поспешных сборов, брошенная второпях роскошь, которая теперь казалась дешёвой мишурой. Даже винный погреб не тронул, спешил, гад. Пара его прихвостней не успели — валяются с перерезанными глотками в подворотне. Видимо, кто-то из горожан свёл счеты. Или свои же убрали, как ненужных свидетелей. Но я кое-что предпринял.

Он хитро прищурился, и в его глазах, несмотря на усталость, мелькнул знакомый огонек авантюриста, почуявшего новую возможность.

— Нашёл голубятню. Или, точнее, воронятню. Почтовые вороны, штук пять.

Одна, самая толковая на вид, с умными, немигающими глазами, уже летит с депешей в ближайший форт Ордена. Я там изложил суть дела, без прикрас, но с нужными акцентами. Написал, что отразили вероломное нападение, но крепость почти беззащитна, силы на исходе, и, если эти твари сунутся снова, нам крышка. Пусть поторопятся с подмогой. И с финансированием, кстати, тоже не помешает. Потому что, если вы помните, то эта мэрская падла так и не оплатила нам ни на жалование солдат, ни на прокорм и снаряжение.