Выбор (СИ) - Гончарова Галина Дмитриевна - Страница 77

Теперь и трудиться сильно не придется. Написать записочку, да о встрече попросить. Вот и будет им счастье обоим.

Получаса не прошло, скрипнула дверь потаенная, Борис в светелку к Устинье вошел, улыбнулся ласково.

— Устёна, что скажешь мне? Я ведь правильно понял, тебе эта болезнь ведома?

— Да не болезнь это, Боря! Порча это.

— Порча?

— Это не лекаря просить надобно, а в монастырь ехать, там, на земле святой сорок дней отмаливать. Святой водой умываться, пост держать, службы стоять, тогда, может, и пройдет.

— А ты ту порчу не снимешь?

— Не умею я, Боря. У меня либо по наитию получается, либо учиться мне надобно, сама-то по себе я мало знаю. И не рискну я, как бы хуже боярышне не было.

— А Добряна?

— А боярин Данилов, Боря? Кто Марфу в рощу повезет, кто просить будет? Кто ей потом язык болтливый узлом завяжет?

Борис о том не задумывался, а вопрос-то насущный.

— Права ты, Устёна. Поговорю я с Патриархом, а то и с боярином, а дальше уж пусть сами решают.

— Как бы умом не тронулась боярышня.

— Сейчас спит она, а я потороплюсь с разговором. Сегодня же с Патриархом перемолвлюсь словечком, и за боярином я послал. Прости, идти мне надобно.

— Иди, Боря. С Богом…

А с которым?

Бог един. А как его называть, то личное дело каждого. Господом ли, Родом… главное, чтобы уберег. А остальное мелочи…

— Понимаешь ты, что сестра тебя обманывала?

— Да, — Аксинья всхлипывала жалобно, слезы по лицу размазывала.

— И он, и она…

— Да, — сопли тоже текли ручьем.

Боярыня Варвара с таким бы удовольствием ей оплеуху влепила, что аж пальцы ныли. Вот размахнулась бы — и по морде, пока ум не вколотит!

Тьфу, дурища!

Только говорить о таком Аксинье нельзя было. Придется дурищу жалеть, по головке гладить, успокаивать.

Ей еще к сестре вернуться надобно, и в глаза ей смотреть, и улыбаться. А потому боярыня верные слова нашла, да там и стараться не надобно особо, такими как Аксинья управлять легко.

— Хочешь им всем отомстить?

Очень правильные слова оказались. Аксинья голову подняла, кулаки сжала.

— Хочу! А что делать-то надобно?

Вот дурища! Кто ж о таком спрашивает? И кому ты нужна, для тебя делать что-то? Видно, весь ум, который на двоих выдали, сестре достался!

Но о том Варвара тоже не сказала.

— Скоро уж царевич должен невесту свою назвать. Ты о том знаешь?

— На Красную Горку.

— Верно все. Только вот какое дело, на Красную Горку венчаться можно. А невесту и раньше назвать не грех, и она покамест может в палатах царских пожить, под присмотром матушки его. Понимаешь?

Аксинья умное лицо сделала, головой тряхнула, глазами сверкнула.

— Понимаю.

— А ты бы куда как лучшей царевной стала, нежели сестра твоя.

— Знаю. Только царевич лишь на нее смотрит.

— Пусть смотрит. Смотреть-то не вредно, деточка.

— А… что делать мне надобно?

— Я сейчас к царице схожу, пусть поговорит она с сыном. Когда назовет Федя свою невесту завтра же, кто ему возразить сможет?

— Никто…

— Вот. А ты пока ляг, поспи. Давай я тебя уложу, вот так… авось и устроится все.

— Правда?

Варвара кивнула.

— Конечно, правда.

И улыбка ее лицо ни на секунду не покинула.

Уж потом, из комнаты выйдя, она выдохнула тяжко, пот со лба вытерла, Платон супругу приобнял, поцеловал.

— Такая дурочка?

— Ох, и не говори, муженек. Сил моих на нее нет. Но управляема, того не отнять.

— Тогда я сейчас к царице. Она с Феденькой поговорит, а ты сходи, с Устиньей разберись, не подняла б боярышня шума раньше времени.

— Хорошо.

— Нам и надо-то самую малость. День — другой, а там и сложится все.

Варвара с этим была согласна полностью.

Один прыжок.

Одно движение!

И вот уже в когтях у кошки бьется пойманная мышь.

Пары часов им будет достаточно для задуманного, но до того кое-что подготовить надобно. И Любаве тяжелее всех придется. Ей с Федором говорить, ей Патриарха убеждать, ей потом перед государем ответ держать.

Да и не страшно.

Потом-то уж всяко лучше будет. Платон жену в щеку поцеловал и к Любаве направился, а Варвара в другую сторону пошла. К Устинье Заболоцкой.

Одну сестру она знает. Пришло время с другой разобраться.

Устя у себя сидела, кружево плела почти не глядя, о своем думала. Не занимала ее мысли Марфа бедолажная, что смогла она — все сделала, про рощу сказала, про монастырь упредила, более она ничем помочь не сможет. Марфе и легче сейчас, для нее все кончилось. А вот Устинье еще вариться с этим и вариться, и понять хотелось бы, что с Федором происходит. Приступ этот… родовое проклятье? Порча?

А ведь и такое быть может.

Инстинктивно Федора тянет к тем, кто помощь ему оказать может. К ней.

К той…

Как же ту девку звали? На которой он женится? Которую Истерман найдет?

Марта? Мария? Какое-то очень простое имя, в Россе ее Машкой кликали. Могла она той же силой обладать? Могла…

Не каждый, в ком сила да кровь есть, волхвом становится. Вот и Машка эта не стала даже травницей, но сила-то была в ней, несомненно.

А вот Устинью заменить смогла она. Федор на подмену согласился, потому что Устя… конечно же! Ее просто досуха высосали! Она уж потом восстановилась, в монастыре!

А Машка, надо полагать, даже если слаба была, а все ж кусочек пищи лучше, чем вовсе ничего.

А потом как Федор думал обходиться?

Хотя мог и еще кто-то быть, тоже о своей силе не знающий. Просто — быть. Не всем же замуж предлагают, кого-то и любовницей сделать можно, к примеру.

Могло такое быть?

Ой как могло…

Как бы так приглядеться? Или кровь Федора добыть? Ей же и в голову не пришло его чем царапнуть! А могла, могла бы попробовать! Тогда и ответ получила бы!

Надо бы с прабабушкой поговорить.

Ой как надобно — и не только поговорить, но и показать ей Федора с Любавой вдвоем, и на кровь бы их поглядеть, Устя-то не видит многое, а что видит может понять неправильно! Но Агафье в палаты царские хода нет. Она на глаза патриарху попадаться не захочет, и царице, и… надобно с Борисом поговорить. Может, и удастся сюда бабушку провести? Федора-то видела волхва, а Любаву? И спросить бы, может,есть на них что? Вот, на Усте — коловорот, а эти так и ходят беззащитными? Ведь и на Любаве постоянно побрякушек, что в гнезде у сороки, и Федор не пренебрегает? А вдруг?

В дверь постучали.

— Войдите?

Варвара Раенская кораблем вплыла, платком трепетала, ровно парусом. И глазами по сторонам стреляет, смотрит внимательно. А чего смотреть?

Нет у Устиньи ничего подозрительного.

— Ох, кружево-то какое шикарное! Царице такое носить впору!

— Благодарствую, боярыня, а только слишком ты ко мне щедра. Царице шелк да бархат носить надобно, а тут нитки самые обычные, простенькие. Так, только руки занять.

— А все одно красота получается невероятная!

Устя смотрела молча. Варвара Раенская поняла, что боярышня далее молчать будет, и глаза отвела. Платок потеребила.

— Ко мне Аксинья пришла, боярышня. Сестра твоя.

Молчание.

— Я ей покамест разрешила у меня в покоях остаться. Очень она, боярышня, расстроена, что ее жениху другая полюбилась.

Устя к коклюшкам вернулась, так проще мысли свои скрывать было, и руки не дрогнут.

— Не был никогда Михайла Ижорский женихом Аксиньи. И руки ее не просил, и не сговаривались они с отцом нашим. Аксинья его полюбила, а Михайла… подлый он человек. Дурной.

— Вот как, боярышня?

Устя таить не стала.

— Когда ты, боярыня, с ним поговоришь, сама поймешь все. Не хочу я Аксинье такого мужа, и никто такого дочери своей не пожелает. Мне Михайла не люб, не поощряла я его.

— А что ж тогда…? — боярыня даже опешила. Не лжет боярышня Заболоцкая, и то ей видно, но… она-то все себе иначе видела.