Династия Одуванчика. Книга 3. Пустующий трон - Лю Кен - Страница 42

Споры и болтовня резко прекратились, когда из подводного судна вдруг полилась странная музыка. Одновременно траурная и бравурная, она резонировала в воде, напоминая нечеловеческое пение. Поверх вибрирующих низких нот раздавались мелодичные свистки и трепетные трели, звучал выразительный, скорбный напев на никому не понятном языке.

Тонкие корпуса кораклей и шлюпок завибрировали в единстве с этой неземной музыкой. Само море, казалось, задрожало, когда звук достиг его темных глубин, опустился на многие мили под световым куполом из горящих факелов льуку.

Вдруг тьму пронзил яркий свет из поперечных окон корабля дара. Он унесся далеко в океан, будто луч миниатюрного солнца. Этот луч перемещался из стороны в сторону, задерживаясь то на коракле, то на шлюпке, мерцал и продолжал движение, словно бы устраивал какое-то гипнотическое представление.

– Это еще что такое?

– Опять колдовство?

– Откуда исходит этот звук?

– Какая красота!

– Вы только посмотрите на это сияние! Как будто Око Кудьуфин качается на волнах.

Льуку на «Бескрайнем просторе» и во всей флотилии кораклей не знали, как реагировать, и лишь благоговейно перешептывались. Возвышенная музыка наполняла весь океан, пробуждая неземные чувства. Льуку не понимали, что задумали дара, и беспокоились, но в то же время ощущали себя свидетелями некоего чуда.

Внутри «Прогоняющей скорбь» группа инженеров под руководством принцессы Тэры раздувала мехи, которыми обычно закачивали воздух в балластные цистерны. Теперь они были присоединены к комплекту трубок, по которым сжатый воздух поступал в бамбуковые стебли, заставляя те вибрировать, как мундштуки духовых инструментов, и издавать низкий, гармонически сложный гул. Эти бамбуковые мундштуки соединялись с большим чугунным котлом, в котором прежде готовили пищу для команды. Теперь котел выполнял роль резонатора.

Вокруг котла по параболе были расставлены зеркала и гладкие доски, снятые со стен капитанской каюты. Они перенаправляли басовую партию на нос корабля, откуда звук распространялся в море.

Сами Фитадапу утерла пот со лба, отдышалась и дунула в бронзовую трубу. Шевеля губами и зажимая кнопки, Сами фактически пела вместе с трубой. Мелодия, усиленная другим резонатором, наспех сделанным из умывальника, соединялась с басовой партией и тоже уносилась в океан.

На корме, в капитанской каюте, капитан Гон руководил другой группой матросов. Те с помощью громадной параболической тарелки, склеенной из маленьких личных зеркал членов экипажа, направляли луч света от нескольких составленных вместе масляных ламп. Поворачивая и наклоняя тарелку, они перемещали луч, заставляя его злобным оком глядеть из поперечных окон то на одну, то на другую лодку льуку.

– Ослепите ублюдков, – прошептал капитан Гон. – Светите им прямо в глаза.

Устройство, а также способ извлечения звуков и передачи музыки в море были основаны на познаниях Сами относительно анатомии китов и их пения. Принцесса Тэра, будучи талантливым музыкантом, помогла найти способ подручными средствами воспроизвести то, что китам было даровано природой. Тэра была не новичком в акустической инженерии; во время войны с повстанцами Туноа ее заинтриговал эксперимент с пластинами моафьи, и с тех пор она экспериментировала над собственными звуковыми системами.

Из-за нехватки времени их устройство вышло грубым, собранным наугад. Тэра и Сами пользовались любой свободной минутой, чтобы проработать в мыслях план этого эксперимента. Идея давно занимала их обеих, но девушки и предположить не могли, что обстоятельства заставят их применить ее на практике.

«По правде говоря, я обдумывала несколько планов, и этот самый простой из них. Но, если хотите, я могу озвучить действительно новаторскую идею…»

«В другой раз, Сами, – перебила ее Тэра. – Давайте сперва обсудим этот план».

После военного совета Тэра проявила интерес к новаторской идее Сами, и та буквально захватила воображение принцессы.

С тех пор она размышляла, как воплотить ее в жизнь.

Покойный император Рагин как-то рассказывал дочери о своей беседе с Луаном Цзиаджи, великим мудрецом, который одним из первых поверил в идею Куни Гару о новом Дара. Луан и Куни тогда находились в Пане и готовились штурмовать дворец императора Эриши после смелой и неожиданной атаки с воздуха. Луан предлагал остаться на воздушных кораблях с ротой солдат, на случай, если штурм провалится.

«Ты всегда думаешь о худшем, даже когда успех совсем близок?» – спросил Куни.

«Да, и это вполне разумно».

«Благоразумие не всегда достоинство, – возразил Куни. – В молодости я уделял много времени азартным играм и могу с уверенностью сказать, что Тацзу веселее Луто. Когда делаешь ставку, получаешь гораздо больше удовольствия, если ничего не придерживаешь».

С тех пор Тэра постоянно обдумывала этот урок. В чем тут заключалась мораль? Действительно ли отец не считал благоразумие добродетелью? Он верил, что в определенных обстоятельствах нужно положиться на удачу и надеяться, что вселенная вознаградит за это тебя и тех, кто следует за тобой?

Но Тэра была другим человеком и видела здесь иной смысл. Планы не всегда работают так, как мы хотим, и поэтому важно порой проявлять благоразумие. Однако, когда имеешь дело с капризами богов, лучше не прятаться за ложным ощущением безопасности, а смело бросаться вперед.

Применять новаторские идеи хорошо и полезно, но иногда нужно быть готовым совершить нечто совсем уж безумное.

В начале своей жизни купологоловые киты окружены матерями, тетушками, бабушками, сестрами и братьями. Слушая песни и мифы своей древней цивилизации, которая существовала еще до появления человека, они учатся пению и обычаям открытых морей.

Они плавают в океане стадами по сто особей, погружаются в темные глубины, чтобы ловить гигантских кальмаров со множеством щупалец и вкусных осьминогов. Там, в чернильной мгле, освещенной лишь холодным сиянием подводных существ, коим неведом солнечный свет, киты и их добыча сходятся в противостоянии, которое может посоперничать с легендарной битвой Маты Цзинду и Мокри Дзати. Там зубастые челюсти бьются о кинжалоподобные клювы, медно-голубая кровь головоногих смешивается с ярко-алой жизненной влагой, струящейся по жилам китообразных; там присоски находят места, не обросшие броней из морских желудей, и вырывают у противников куски плоти.

Извечная борьба, облеченная в один затаенный вдох.

Становясь старше, самки продолжают традицию своего племени, в песнях передавая молодым китам знания и верования предков. Самцы, напротив, покидают стадо, чтобы скитаться по морям. Одиночество и воспоминания о доме – вот единственные спутники этих бесприютных охотников. Лишь время от времени, когда их охватывает желание спариваться, они возвращаются к цивилизации и поют серенады самкам.

Киты хорошо знакомы с лодками и кораблями и стараются обходить подальше эти неодушевленные создания. Но в последние годы некоторые суда стали опасны; они убивают матерей и тетушек, оскверняя их тела. С долговязыми обитателями кораблей, этими варварами-полуосьминогами, невозможно договориться. Их копья острее рога крубена, а лебедки сильнее хвоста любого самца, но даже годовалому китенку больше известно о нравственности, чем этим существам.

Поэтому, когда незнакомый, наполовину подводный кораблик по соседству с гигантским кораблем-островом вдруг запел на китовом языке, матриарх ближайшей стаи насторожилась. Песня звучала со странным акцентом, была местами нечленораздельной и некрасивой. Но по ней тем не менее можно было составить грубое представление о разуме этих незнакомых, дышащих воздухом прилипал, почувствовать не только их интеллект, но и эмоции.

На памяти стаи ничего подобного не случалось, и матриарх не знала, как поступить. Киты не вмешиваются в дела кораблей, как странствующие черепахи не вмешиваются в дела креветок, обитающих на коралловых рифах. Однако песня корабля-кита звучала все громче, настойчивее, и в ее трелях матриарх слышала смерть и страдание, ужас и величие. Извечную борьбу. Корабль погибал, но непокорные души на его борту отказывались повиноваться судьбе.