Ивы зимой - Хорвуд Уильям - Страница 30

— Ну, если вы так настаиваете, сэр… я, конечно, не могу отказать вам в вашей просьбе — ну насчет здоровья-то вашего. И если вы еще и не скажете никому…

— Я? Да ни за что! — Глаза Тоуда оскорбленно загорелись.

Видя, что дело верное, трубочист не стал больше отказываться. Крепкое вино, в свою очередь выпитое после рабочего дня, да на пустой желудок, не замедлило оказать свое действие. К тому же Тоуд, не жадничая, тотчас же одарил трубочиста еще одним бокалом хозяйского вина. Только что почтенный мастер своего дела, известный на всю округу чистюля трубочист, собирался выполнить порученное ему дело — и вот он уже бессильно сидел на полу рядом с камином, не в силах думать ни о чем, кроме остававшегося еще в бутылке вина.

— Друг мой, — подливая трубочисту в бокал, обратился к нему Тоуд, — сдается мне, что ты несколько утомился. Допивай вино, и давай я тебе помогу перебраться на кровать. Вздремни немножко, а там со свежими силами…

Дальше развивать свою мысль Тоуду не потребовалось. Не прошло и минуты, как трубочист захрапел, развалившись прямо в сапогах на белоснежном белье под шелковым балдахином. Тоуд, не теряя времени, сменил свой пилотский наряд на грязное, рваное одеяние трубочиста, дополнив гардероб его перепачканным сажей красным шарфом. Аккуратно собрав и сложив в сумку все инструменты и приспособления для чистки труб, он в целях маскировки вымазал лицо сажей и вышел из спальни.

— Эй, трубочист, закончил? — окликнули его из коридора.

— Все в лучшем виде, ваше…ство, — ответил Тоуд, стараясь копировать простонародный выговор трубочиста. — Пришлось поработать, я вам скажу. Изрядно все закоптилось. А этот… который там был, он попросил не входить к нему, пока он сам не позовет.

— Пошли за мной, я тебе покажу, как выйти через черный ход, — сказал слуга.

Тоуд бросил взгляд на изящно уходящий вниз полукруг парадной лестницы. Лестницы, по которой он так хотел бы сойти при всем параде, опираясь на отполированные до зеркального блеска медные перила, под восхищенными взглядами собравшихся в гостиной…

— Прошу прощения, ваше…ство, — заявил вдруг он, — но мне нужно бы проверить дымоходы в главной приемной и в банкетном зале.

Слуга не нашелся что ответить и молча проводил Тоуда вниз по парадной лестнице, вдоль которой висели написанные маслом фамильные портреты (все — в полный рост), а между ними — на коврах — старинные мечи, сабли и кинжалы, чередующиеся с впечатляющими, рогатыми и клыкастыми, головами-чучелами охотничьих трофеев.

Лестница плавно повернула за угол, и тут Тоуду стало не по себе. Там, внизу, глядя прямо на лестницу, стояла группа людей; от одного вида кое-кого из них сердце Тоуда перестало биться и подобралось неподвижным комком к самому горлу, не давая дышать. Среди них был и сам председатель суда магистрата, ныне — судья Самого Высочайшего суда, приговоривший некогда беднягу Тоуда к двадцати годам каторги. Рядом с ним стоял полицейский, лично арестовавший Тоуда, теперь — целый комиссар полиции. А еще там были…

Тоуд взял себя в лапы и с самым непринужденным и отсутствующим видом прошел мимо ничего не подозревающего противника. Слуга вывел его через боковую дверь в одно из бесчисленных хозяйственных помещений огромного дома.

Нервотрепка на этом не закончилась: прямо за дверью Тоуд нос к носу столкнулся с дворецким Прендергастом.

— А, ваше почтенное… мм…ство, — обратился к дворецкому Тоуд. — Премного признателен за предоставленную возможность прочистить трубу в комнате той важной птицы, которой так досаждал дымящий камин.

— Шиллинг — на чай, — явно поверив маскировке, сообщил Прендергаст, доставая монету.

— Вы очень щедры, сэр, — снимая шапку, произнес Тоуд.

Тут в доме начался какой-то переполох. Послышались тревожные голоса слуг и служанок, затопали по коридорам чьи-то ноги, даже из парадного зала донеслись взволнованные голоса.

— Он спускается! — крикнул кто-то из слуг.

— Уже идет! — донеслось с другой стороны.

Кто? — забыв об опасности, заинтересовался Тоуд.

— Как кто? Великий аэронавт! — пояснила ему пробегавшая мимо горничная и добавила уже через плечо: — Величайший из всех знаменитых! Храбрейший и благороднейший! Он рисковал своей жизнью, но спас Город от падения самолета прямо на дома и улицы! Посмотреть бы на него хоть одним глазком!

Тоуд понял, что про него — в его новом обличье — все забыли. Это навело его на рискованную, но очень уж заманчивую мысль. Терзаемый мрачными подозрениями, он все же позволил общему людскому водовороту увлечь себя и последовал за убегающей служанкой.

Вскоре он оказался в толпе слуг, сгрудившихся у двери, через которую он только что покинул парадный зал. То, что ему удалось разглядеть через спины и головы стоявших впереди, оказалось грустным и даже болезненно ужасным зрелищем.

Там, на сверкающей парадной лестнице, поддерживаемый с одной стороны дворецким, а с другой — одним из слуг, появился, спотыкаясь и пошатываясь, пьяный трубочист, облаченный в еще совсем недавно принадлежавшее Тоуду летное обмундирование и снаряжение.

— Не сказала бы, что он красавчик, — прошептала одна из кухарок.

— Но ведь… — начал было Тоуд и осекся.

— Ну и рожа! — присвистнул поваренок. — Подумать только — этот урод жрал картошку, которую я мыл и помогал чистить!

— Но… — снова запротестовал Тоуд.

— Если он посмотрит на меня — мне станет плохо и я упаду в обморок или даже хуже, — заявила горничная и для пущей убедительности вцепилась в рукав Тоуда.

— Но ведь это я… — Тоуд был не в силах дольше выносить эту пытку.

Подумать только, слава, почести и овации, которые по праву принадлежали ему, достались ни за что этому жалкому шатающемуся пьянице трубочисту, оказавшемуся дерзким самозванцем. Его, это ничтожество, приветствовали сейчас аплодисментами знатнейшие люди графства, не последние в стране.

— Я должен быть на твоем месте! — не выдержав, завопил Тоуд, голос которого тотчас же утонул в поднявшемся шуме, — как-никак «великий аэронавт» сумел-таки добраться до нижней ступеньки.

И все же, может быть к счастью, кое-кто расслышал странные крики, донесшиеся из комнаты слуг. Его честь господин судья и его превосходительство господин комиссар почти одновременно обернулись и посмотрели… Тоуду, уже готовому ворваться в зал и потребовать справедливого перераспределения почестей, показалось, что посмотрели они прямо на него. Под этими ледяными бессердечными взглядами он замер, ожидая всех земных кар. А затем к этим несчастьям добавились и кары небесные, которые пообещал ему третий страшный взгляд: прямо на него (как ему показалось) уставился его светлость господин епископ.

Тут слуги, чуть не сбив Тоуда с ног, хлынули в парадный зал, что, быть может, спасло его от немедленного разоблачения. Лжеавиатор скрылся из виду за спинами восторженных обожателей, а несчастный, сокрушенный горем Тоуд направился к черному ходу. Согбенный, с трясущимися лапами и дрожащими губами, развенчанный герой пробрался через кухню, пересек комнату для мытья посуды, прошел сквозь прачечную, подобрал в прихожей сумку трубочиста и вышел во двор. Свернув за угол конюшни, он обнаружил велосипед трубочиста с привязанными к раме щетками. Не без труда взгромоздившись на столь жалкое средство передвижения, никем не замеченный Тоуд, виляя из стороны в сторону, покатил по длинной подъездной дорожке поместья и дальше, дальше, дальше — в притихший перед зимой Белый Свет.

Чудесное возвращение живого и невредимого Крота лишь на день-другой вызвало всеобщее смятение и удивление. Вскоре Река вновь оказала свое целебное, успокаивающее влияние на Рэта, Крота, а заодно с ними и на всех их друзей и знакомых.

«Уж кто-кто, но я-то точно знал, что все будет хорошо, — утверждал про себя каждый. — Я ни на миг не усомнился в том, что мистер Крот вернется рано или поздно».

Эти двое суток Кротовый тупик просто бурлил — множество зверей приходило в гости к Кроту, несмотря на вновь ухудшившуюся погоду. Начатая заупокойная трапеза перешла в веселый пир и дружескую гулянку. Продолжалось это до тех пор, пока незаметно не оскудели запасы еды и питья и не подошла к пределу способность зверья есть и пить. Мало-помалу гости стали расходиться по домам, и наконец в доме Крота остались лишь Барсук, Рэт Водяная Крыса, Племянник Крота и, разумеется, сам Крот.