Серия "Афган. Чечня. Локальные войны". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - Беляев Эдуард Всеволодович - Страница 1282

А вот о чем жалею, так это о том, что тогда, в Афганистане, не сумел рассказать о нем так, как хотел: герой оказался автору «не по зубам». Видно, не каждому Чапаеву выпадает удача встретить своего Фурманова. В том, что Востротин фигура «чапаевского калибра», не сомневаюсь нисколько.

Из дневника

А теперь смешная история.

В Кабул с гастролями приехал Иосиф Кобзон, который уже и сам точно не помнит: это его десятая или одиннадцатая командировка в Афганистан? Неудивительно, что здесь все относятся к нему с огромным уважением и мечтают попасть на концерт. Это праздник для людей, жизнь которых переполнена пылью, кровью и потом. А еще — форма общественного признания их работы. Знак того, что они не окончательно забыты на этой войне. И наоборот, отказ знаменитости приехать в Афганистан они воспринимают как личную пощечину и прячут за пазуху обиду: так произошло, например, с Пугачевой. Говорят, она отказалась ехать «на эту грязную войну», а все здесь приняли этот отказ на свой счет. Как будто эти они повинны в том, что война грязная… Кобзон чувствует это и, что называется, «пашет по-черному». Просто удивительно, как человек может петь вживую столько часов подряд?

— Каждый раз даю себе слово: все, это последний раз! А проходит время, начинаю скучать. И еду снова. Вроде, взрослый уже человек, а чувствую здесь себя как в школе жизни. Я здесь даже пою по-другому.

Он привез мне посылку из дома со всякими вкусностями, которых здесь не достать ни за какие деньги: черный хлеб и домашние котлеты. Позвонил, я подъехал к нему в гостиницу, долго рассказывал о здешнем житье-бытье. Оказалось, он не знаком с начштаба армии, и поинтересовался: что за человек?

Ну, я и рассказал в лицах историю моего троекратного знакомства с генералом Юрием Грековым, включая нашу последнюю с ним встречу ранним утром на командном пункте под Джалезом, когда Юрий Павлович указал всем хорошо известный короткий адрес, по которому мне надлежало немедленно удалиться. Кобзон расхохотался.

Свидетелем дальнейших событий я не был, знаю о них от многочисленных очевидцев.

Иосиф Давыдович не придумал ничего лучше, как рассказать в лицах эту захватывающую историю со сцены на своем концерте в штабе армии, на котором присутствовал, разумеется, и сам Греков. Говорят, что зал, который, конечно же, был хорошо осведомлен о крутом нраве генерала и в котором все знали меня если не лично, то по публикациям в газете, — лежал от хохота. Но это еще не все.

На следующее утро все встретились в офицерской столовой, чуть помятые после дружеского ужина, который армейское руководство устроило в честь певца.

Кобзон подошел к начальнику штаба и вместо «здравствуйте» протянул ему руку:

— Будем знакомы: Кожухов.

Когда через некоторое время я в очередной раз столкнулся с Грековым в коридорах штабного дворца, он заулыбался издали, чуть не обнял:

— Все, на всю жизнь тебя запомнил! Закончится война, приезжай обязательно в гости. Посидим. Договорились?

…Через пару месяцев в Кабул приехал и Валерий Леонтьев. Я как раз был по каким-то делам в штабе и заглянул в Дом офицеров уже под занавес его концерта. Леонтьева тоже слушали с удовольствием, хотя его манера и цветные яркие наряды несколько контрастировали с публикой, одетой в выбеленную солнцем, потрепанную на операциях военную форму. Были, как водится в таких случаях, записки с вопросами из зала, на которые запыхавшийся Леонтьев отвечал в перерывах между песнями.

— Так, что тут у нас? — разворачивал артист очередную записку. — «Когда к нам приезжал Кобзон, он пел четыре часа, а вы всего полтора…»

Леонтьев только на миг замешкался с ответом:

— Зато он так не прыгал.

Как много все же умещается в одном человеке: и черт, и дьявол. Или это война предлагает ему такие обстоятельства, такие условия игры, в которых оба получают шанс показать свои лица?

Познакомился с майором из осназа. Осназ — не путать со спецназом — это подразделения особого назначения, которые тоже, видимо, связаны с военной разведкой. Их задача — слушать эфир, пеленговать противника.

Майор рассказал о случае на его дежурстве. Во время операции в Черных горах он сидел, как обычно, «на ушах» и вдруг услышал донесение «духов»:

— Мы сбили вертолет «шурави»! Пойдем посмотрим, может, там живой летчик.

Экипаж вертолета, если кто не знает, — это три человека, старшему из которых, может, лет тридцать — тридцать пять. Они только и успели, что закончить училище, жениться да родить ребенка. Все остальное у них — в планах.

— И что ты сделал? — спросил я майора.

— Дал координаты рации артиллеристам. Они долбанули туда по полной… Через несколько минут рация снова вышла в эфир: «Русские бьют. С нами дети, что делать?»

— И что сделал ты?

Майор помолчал немного:

— Уточнил координаты.

Можно, конечно, попивая чай на уютной московской кухне, порассуждать о том, что убивать детей нехорошо.

Или лучше представить майора к медали?

В Кабул в очередной раз нагрянул Владимир Севрук, «самый главный по прессе» в ЦК КПСС — тот самый, который инструктировал меня три года назад перед моим отлетом в Афганистан. В Москве у него репутация цербера: не раз к нему «на ковер» на Старую площадь вызывались и главные редакторы газет, и рядовые коллеги, чтобы получить нагоняй за какую-нибудь допущенную идеологическую ошибку. В Кабуле — он совсем другой. То ли обстановка располагает к человечности, то ли Севрук нашей работой доволен, но настроен он вполне мирно. Мне же он и вовсе показался настоящим «солдатом партии». Умным, творческим, энергичным, — о таком солдате любая партия может мечтать! Так вот, Севрук поставил нашему немногочисленному журналистскому корпусу неожиданную задачу: найти в Афганистане какого-нибудь героического еврея и рассказать о нем читателям. Было ли это его личной инициативой или коллегиальным решением «инстанций» — мне не ведомо, а спрашивать о таких вещах как-то не принято.

Делать нечего: мы бросились искать еврея.

Дело это, скажу я вам, оказалось не таким уж легким, как может показаться некоторым на первый взгляд. К тому же, поначалу мы решили подойти к решению задачи творчески. Так сказать, продемонстрировать еврея во всей его возможной красе в контексте рассказа о помощи советского народа — афганскому, подчеркивая, согласно линии партии, нетерпимость к национальной вражде и все такое прочее. С этим, вы будете удивлены, у нас ничего не вышло.

Справочники уверяют: евреи раньше жили в Кабуле в количестве то ли трехсот, то ли немногим более человек. Но это, согласитесь, смешно. Триста евреев — это, во-первых, слишком мало, чтобы такая большая страна, как Советский Союз, стала оказывать им целевую интернациональную помощь. Во-вторых, все они давно уехали прочь из этих краев, когда стало понятно, что здесь надолго запахло порохом. Не знаю, кто как, а лично я осуждать их за это не берусь. Больше того, на их месте я бы поступил точно так же. Одним словом, из затеи вписать искомого еврея в контекст интернациональной помощи у нас ничего не вышло.

Пришлось сузить горизонт поиска и обратиться в кадровую службу 40-й армии, которая как раз и получает зарплату, в том числе и за то, чтобы собрать точную информацию насчет того, кто является евреем, а кто — нет. Наш запрос поставил кадровую службу в тупик, и она попросила некоторое время, чтобы собрать необходимую информацию.

Через три дня неустанных поисков по частям и гарнизонам 40-й армии кадровая служба доложила: есть! Нашли! Есть еврей в ограниченном контингенте советских войск в Афганистане! Правда, только один.

— Вы что, мужики? Не знаете, что ли? Во всех военкоматах лежит секретный приказ: евреев на срочную службу в Афганистан не призывать. У них… у нас, то есть, «ослаблены связи с Родиной», — удивленно сказал нам искомый еврей, с такими трудами найденный.

Он оказался самым настоящим, эталонным, образцово-показательным евреем. Сыном портного из городка, расположенного в бывшей «черте оседлости», красивым и умным, таким, о котором могут только мечтать любые родители.