Муля, не нервируй… Книга 3 (СИ) - Фонд А. - Страница 41

— Хорошо, — прошептал я. — Но мне нужна команда. Сценаристы…

— Бери хоть чёрта, но чтоб был членом Союза писателей, — бросил Большаков, зажигая новую сигарету. Дым заклубился портретом Сталина, будто вождь наблюдал за нами сквозь табачную пелену.

«Две недели. 336 часов. 20 160 минут. Цензура, бюджет, Белград… А если не успею?» — я представил чёрный «воронок» у подъезда.

— Игра стоит свеч, — сказал я вслух, больше себе, чем Большакову. — Если получится…

— Какие хочешь в случае победы преференции? — Большаков усмехнулся. — Орден? Премия? Или место в Союзе кинематографистов?

— Возможность снять то, во что верю, — пафосно ответил я, а сам подумал, что мелочиться я тебе не дам. — И отдельную квартиру. Благоустроенную.

Я хоть и мечтал о творческой свободе и комфортной жизни, как раньше, но понимал, что успех проекта — мой шанс вырваться из подчинения, сразу на два уровня выше.

В этом деле было три возможные сценарии. Первый, успешный — если фильм станет хитом, я получу признание, Большаков — повышение. Второй, провальный — если цензура запретит проект, тогда меня объявят «формалистом», а Большаков открестится. И третий, компромиссный, если фильм выйдет в урезанном виде, став символом полумер — как сама эпоха. В общем, если проект реализуют, он может стать первым шагом к смягчению цензуры. Если нет — подтвердит незыблемость доктрины соцреализма.

Нужно постараться.

Я прищурился, глядя на пятно на стене, которое напоминало мне карту Югославии.

— Две недели… — протянул я, намеренно растягивая слова, чтобы выиграть время. — Это как попросить трактор вспахать поле за час. Но, товарищ Большаков, если вы хотите шедевр, а не макулатуру, придётся дать мне хотя бы месяц. Хотя бы на подбор команды.

Большаков хмыкнул и закурил:

— Месяц? Ты что, в курсе, что через месяц у Тито очередной какой-то там юбилей? Это должен быть подарок от советского народа, а не запоздалое «сорри». Не ныть, Муля. Две недели — и точка.

Я тяжко вздохнул, понимая, что торговаться бесполезно. Взял со стола потрёпанный блокнот Матвея и начал чертить на свободном листке каракули, изображая раскадровку:

— Ладно, Иван Григорьевич. Но тогда мне нужен полный доступ к архивам «Мосфильма». И… — я сделал паузу, — пара ящиков хорошего коньяка. Для мозгового штурма.

Большаков усмехнулся, кивнув на начатую бутылку водки на столе:

— Всё будет, когда принесешь сценарий.

Я пожал плечами:

— Команду соберу из своих. Примерно знаю парочку сценаристов, которые в юморе как рыба в воде. И… — я понизил голос, — может, подключить того молодого режиссёра из югославского посольства? Чтобы диалоги не звучали, как манифест партии.

— Йоже Гале? — Большаков нахмурился. — Ты хочешь, чтобы нас обвинили в шпионаже?

— Хочу, чтобы герои говорили как люди, а не как памятники, — парировал я, тоже закурив сигарету. — Иначе зрители уснут на третьей минуте.

За окном прокричала сойка, и мы невольно вздрогнули. Большаков, размягчённый спиртным, неожиданно кивнул:

— Ладно. Но Йоже Гале — под твою ответственность. И чтобы ни слова о политике. Только смех, только «утверждающее начало».

Я мысленно похвалил себя за маленькую победу. Я уже видел, как вплету в сценарий пару дерзких шуток, которые пройдут цензуру, но заставят зрителей хохотать. Ну, и заодно, тесное сотрудничество с Йожи сулит немало выгод в обмене югославских шмоток на якутские меха.

— А насчёт названия… — я поднял палец. — «Смех над Дунаем». Звучит?

Большаков задумался, крутя стакан в руках:

— «Смех над Дунаем»… Неплохо, хотя и не самый лучший вариант. Но добавь «советско-югославская дружба» в подзаголовок. Для отчётности.

Я едва сдержал гримасу, но кивнул:

— Будет исполнено. «Смех над Дунаем, или Как мы сломали лед дружбы».

Большаков фыркнул, но одобрительно хлопнул меня по плечу:

— Смотри, Муля… Если провалишься, лед дружбы сломаю я. Тебе — по шее.

С улицы потянуло жаренным шашлыком, там уже вовсю хозяйничали Пуговкин и Матвей, и я понял — пора действовать. Я кинул Большакову вышел на крыльцо. Воздух пах утренней сыростью и хвоей. Где-то вдалеке стучал дятел, словно отсчитывая секунды до дедлайна.

«Две недели… — подумал я, опять мрачно закуривая. — Ну да ладно».

А вечером, когда я вернулся домой, Дуся сказала:

— Муля, тут Модест Фёдорович к тебе приходил. И Маша уже три раза забегала…

Глава 21

— Что случилось, отец? — спросил я, внимательно рассматривая Мулиного отчима.

Тот выглядел архиневажно: под глазами синяки, лицо какого-то землистого оттенка. Явно не так должен выглядеть счастливый молодожен. Даже я, после двухдневных излияний, и то выглядел лучше.

Мы сейчас находились в кабинете квартиры Бубновых. После того, как Дуся мне сказала, я, наскоро переодевшись, помчался к отчиму Мули.

Модест Фёдорович устало потёр виски и разлил коньяк по бокалам.

Я поморщился — после «отдыха» на природе алкоголя не хотелось от слова «совсем». Но отказываться нехорошо, раз близкий мне человек и, считай, единственный друг, нуждается в поддержке. Поэтому я взял бокал и пригубил, стараясь не морщиться.

— Это всё Попов, — проглотив коньяк, медленно ответил Бубнов-старший, щёки его чуть порозовели и взгляд уже не казался столь потерянным.

— Рассказывай, — велел я и отставил бокал на столик.

Модест Фёдорович воспринял это по-своему и разлил коньяк ещё раз.

Я подавил мучительный вздох и повторил:

— Рассказывай!

И Бубнов начал рассказывать. Сперва смущённо, запинаясь и перебивая сам себя, но потом разошелся не на шутку, и в конце уже говорил яростно и убеждённо (иногда даже рычал):

— Ты понимаешь, Муля! — возмущался Модест Фёдорович, — этот гад, по сути, забрал все нормальные проекты и НИРы!

— Что такое НИР? — не понял я.

— Научно-исследовательская работа, — буркнул Модест Фёдорович и загремел опять, — я же его не трогаю, и не трогал! Я создал замечательную лабораторию, замечательную кафедру и мы там занимаемся фундаментальной наукой, мы творим! А этот гад тем временем, за спиной, подло крутит интриги! Он пару раз сгонял с начальством на природу, прибухнули они там вместе и теперь прямо друзья-друзья!

В этом месте мои уши заалели.

Но Модест Фёдорович не заметил, он продолжал возмущаться:

— И начальство закрывает на его проделки глаза! А он от этого ещё сильнее крутить начинает!

Я вздохнул, кажется, это надолго. Очевидно, Модест Фёдорович воспринял мой вздох как проявление сочувствия, потому что загремел ещё более люто:

— Вот скажи, Муля, как может учёный заниматься столь низменными делишками⁈ Он же жулик! Мошенник!

Я помассировал виски (после «отдыха на природе» придётся долго восстанавливаться), и перебил взбудораженного не на шутку Мулиного отчима:

— Отец…

— Он пройдоха и лизоблюд! Шарлатон! Да таких раньше на кострах сжигали! Да он…

— Отец! — уже чуть громче повторил я.

Возможно моя интонация, возможно выражение лица, но Модест Фёдорович умолк и посмотрел на меня, словно только что проснулся:

— Отец, это всё лирика, — жёстко сказал я, — давай-ка ближе к делу. Расскажи конкретные его нападки на тебя. Прям вот возьми и перечисли всё.

— Но…

— Отец! — подпустил металла в голос я, — ты же сам меня учил, что всегда нужно чётко определить проблему и продумать решение. А все эмоции оставить на потом, когда уже будет получен результат и заслужена победа.

Не знаю, говорил ли это Мулин отчим своему непутёвому пасынку, но после моих слов Модест Фёдорович согласно кивнул и довольно расплылся в улыбке.

Вот и прекрасно. Главное, что удалось качнуть его эмоции в положительную сторону: вместо гнева и обиды он сейчас испытывает гордость за результат своего воспитания.

И я продолжил развивать мысль:

— Как именно навредил тебе и твоей лаборатории Попов?