"Фантастика 2024-158". Компиляция. Книги 1-31 (СИ) - Третьяков Андрей - Страница 1309

- Ты долго еще? – недовольно крикнул Петро. Его голос звучал как из коробки. Впрочем, так оно и было.

Сунув монету в карман, Максим забрался внутрь и протянул мороженое напарнику.

- Погрызи. А я подумаю, что нам дальше делать.

Он не заметил, как съел свою порцию. Ему показалось, что ничего вкуснее на свете не бывает. Только бабушка когда-то покупала мороженое, но оно совсем не такое, как это… Но проклясть свою мать за безнадежное детство, за изувеченную психику ему не пришло в голову. Напротив, Максим с горечью возблагодарил ее: спасибо, мама, за то, что я сейчас испытал по-настоящему неземное наслаждение…

- Ну ты чего надумал? – нетерпеливо спросил Петро.

- Вот что. В центр мы на этой штуке не сунемся. Поехали до ближайшей станции метро. Там я выйду и попробую добраться до музея Пушкина. Он должен быть на «Кропоткинской», если это Москва. А ты жди.

Петро раскрыл рот. Блеснул золотой коренной зуб.

- Мы что же, в Москве?

- Что-то вроде. Только нечто странное творится, - Максим показал желтые двадцать копеек. – Надо разобраться, что к чему.

- Я бы лучше свалил. Вот честно. Ни к чему здесь останавливаться и выяснять подробности.

- Так вперед. Я никого не держу. Сам как-нибудь дотопаю.

- Совсем дурак? – обозлился Петро. – Я без тебя сгину!

- Значит, делай, как я велю, и все будет в порядке. Может быть.

Петро взялся за рычаги. «Комсомолец» нервно дернулся и залязгал гусеницами по асфальту.

Глава 24. Параллельная Москва

Станцию метро – простой остекленный павильон – Максим увидел уже через пять минут.

– А! «Проспект Вернадского!» - закричал он. – Значит, аэропорт, из которого мы трусливо убежали – «Внуково»! Тормози!

Петро загнал тягач в маленькую рощу и заглушил мотор. На всякий случай Максим тайком от напарника перезарядил двуствольный дерринджер: единственное оружие, которое он рискнул взять с собой. ТОЗик вместе с рюкзаком и камуфляжной курткой остались дожидаться его возвращения в рубке «Комсомольца».

- Ни пуха, - напутствовал Петро.

- К черту! – Максим выскочил из тягача и нарочито неспешно пошел к станции, даже не задумываясь, насколько странно он выглядит в камуфляжных штанах, клетчатой рубашке и с перевязанной головой.

Первое, что поразило его еще в вестибюле – автоматы для размена монет. Сам Максим принадлежал к постсоветскому поколению, которое не застало обязательного атрибута СССР – копеечного в буквальном смысле общественного транспорта. И развешанные по стенам ящики со светящимися надписями «размен десять», «размен пятнадцать» и «размен двадцать» стали для него невиданной диковинкой…

Автомат проглотил двадцатикопеечную монету и со звоном выплюнул в лоток четыре серебряных пятака. Максим сгреб их в ладонь, сунул один в турникет и, как только красный квадрат сменился зеленой стрелкой, побежал вниз по лестнице. А из тоннеля уже доносились свист и вой прибывающего поезда.

Голубой лупоглазый состав с шипением остановился у платформы. Максим мельком бросил взгляд на указатель, шагнул внутрь и осторожно примостился на сиденье. К его удивлению, диван в этом поезде, в отличие от современных вагонов, оказался мягким, на пружинах.

Пассажиров в это время было немного, да Максим и не обращал на них внимания. Всю дорогу он, с перерывами на осмотр станции, разглядывал и аккуратно, даже нежно, гладил линкруст – желтую тисненую облицовку вагона. Материал показался ему нежнейшим шелком по сравнению с грубым, жестким холстом современного пластика. В этой странной Москве, кажется, не экономят на отделке.

Наконец приятный мужской голос объявил: «Станция «Кропоткинская». Уважаемые пассажиры, при выходе из поезда не забывайте свои вещи». Максим вскочил и, как только открылись двери, выбежал в просторный зал со светящимися колоннами в форме квадратных и восьмигранных торшеров. Пол здесь напоминал шахматную доску из красных и серых гранитных плит. Максим даже остановился на секунду, он никак не мог сообразить, какой ногой куда ступать. Потом хмыкнул, махнул на все и пошел к лестнице с вывеской «Выход в город».

Длинный, извилистый и необычно широкий коридор вел к линии турникетов, в полукруглый зал и через вестибюль на улицу. Максим, едва дыша от волнения, пробежал дистанцию и застыл, потрясенный. Именно здесь, у входа на станцию, он впервые увидел вопиющее различие между двумя столицами – Москвой реальной и Москвой… тоже реальной, но чужой.

Вместо угловатого, восстановленного в смутные годы храма, в небо вонзалось стройное высотное здание в стиле сталинского ампира. Правда, от грандиозной статуи Ленина архитекторы отказались: сооружение венчал легкий шпиль с красной звездой, но все равно не оставалось никаких сомнений: это – Дворец Советов, вернее, его уменьшенный вариант, выполненный по первому проекту.

Максим с трудом подавил в себе желание посмотреть, что там внутри: на это просто не оставалось времени. Он сфотографировал дворец, свернул направо и по широкой улице – Кропоткинской – пробежал в переулок. В этом месте, возле хорошо знакомого старинного здания с колоннами и барельефом, его ожидал второй удар – ниже пояса. На табличке у лакированной деревянной двери было написано: «Государственный музей М. Ю. Лермонтова».

Максим влетел внутрь и заметался по залу, разглядывая статуи, барельефы и картины. Он едва не налетел головой на бюст великого поэта – мужчины в возрасте. Взгляд упал на годы жизни: 1814 – 1880. Максим попятился в ужасе и едва не налетел на смотрителя – совершенно лысого дедушку в огромных черных очках.

- Что с вами? – всплеснул руками старик. – Вам плохо?

- Еще немного, и можно будет вызывать неотложку. Скажите, это бюст Лермонтова?

- Да. Лермонтов – наше все. Светоч русской поэзии. Основатель литературы в том виде, в котором мы ее знаем.

- А как же Пушкин? Александр Сергеевич?

- Я смотрю, у вас неплохая эрудиция. Вы ведь интеллигент в третьем поколении, да? Таких всегда можно узнать по манере говорить. И по глазам – они светятся интеллектом. Как вас зовут?

- Э… Максим.

- Будем знакомы. Игнат я, доктор филологических наук. Профессор и академик. Не могу, знаете ли, спокойно сидеть на пенсии. Поэтому и экскурсовод, и смотритель. Так вот я не зря похвалил вас. Пушкина мало кто знает. Да, он написал несколько значимых произведений: «Безверие», «К Чаадаеву», поэмы «Тень Фонвизина», и «Руслан и Людмила», но в двадцать два года погиб на дуэли с прапорщиком Зубовым. Пустяковая ссора не дала раскрыться таланту. Так бывает.

Максим едва устоял на ногах от таких новостей.

- А в нашем мире Пушкин стал светочем литературы, - пролепетал он.

Игнат широко улыбнулся:

- Вы из секты любителей Пушкина? Есть такие уникумы: считают, если бы не дуэль, именно Пушкин сейчас был бы на недосягаемой высоте. Эти молодые люди милы и наивны. Увы. История не терпит сослагательных наклонений…

- Спасибо, - Максим повернулся к выходу.

- Куда же вы, молодой человек? Мы еще Бальмонта не обсудили! И почему вы не желаете признать Лермонтова? Давайте я вам что-нибудь прочитаю?

- Простите, но меня ждут. Надо торопиться.

И Максим побрел к выходу. Игнат бурчал за спиной: «Все куда-то спешат, бегут. Только встретишь образованного человека, как ему пора. Так много остается несказанного…»

Только в вестибюле станции метро Максим пришел в себя. Здесь не знают Пушкина? Здесь нет романов «Капитанская дочка» и «Дубровский»? Как можно вообще здесь жить?

Сам Максим выжил, не наложил на себя руки, только благодаря «Дубровскому»: зачитанная до дыр книга лежала у него под матрацем. И он, весь в синяках, стоя на коленях в углу, наизусть проговаривал про себя целые главы. Нарисованные словами картины разворачивались перед ним, как в ярком, цветном кино. Разве что на месте медведя с пистолетом в ухе всегда возникал образ матери – отделаться от этого так и не удалось. Безрадостное, полное боли детство кануло в Лету, а любовь, к Пушкину, граничащая с обожанием, осталась навсегда. Как и остались «особые способности», помогавшие Максиму угадывать и четко выполнять все желания и капризы матери.