Гагарин (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич - Страница 23

Пуск! Легкая вибрация, едва ощутимая с расстояния полукилометра. Над степью прокатился рёв, вспыхнула рукотворная звезда, начавшая движение вверх. Отрыв от стола был гораздо мягче и подъём более плавный, чем у привычной «Энергии», начальный вес ракеты в поле тяготения Земли лишь ненамного меньше численного выражения тяги в тонно-силах. На месте старта остались титановая рама и большое чёрное пятно под ней и вокруг неё.

Закончив вертикальный разгон, ракета начала уменьшать угол тангажа, наклоняя траекторию движения к северо-востоку и превращаясь в удаляющуюся звёздочку, потом исчезла.

— Надеюсь, на этот раз, понимаешь, известили американцев об испытаниях, — бросил Береговой. — А то взволнуются, бросятся докладывать президенту: Советы запустили баллистическую ракету. Вдруг летит к Белому дому?

— Тоже надеюсь. Тем более идут переговоры по объединении их «Барсума» с нашей «Аэлитой».

— Решили скрестить американского терьера с нашей овчаркой? Странный гибрид выйдет, Юра. Сами бы справились, без америкашек.

— Да. Политика, мать её.

Далее крепкие выражения Гагарин придержал, потому что журналистка устремилась к ним, наставив микрофон. Безусловно, лишнее в печать не просочится, но при женщине надо бы вежливее.

Она была небольшого росточка, под стать самим космонавтам, чернявая, с подвижными чертам на породистом личике, очень стройная, на вкус Юрия Алексеевича — даже чересчур худая, тоньше Аллы. И где-то он её видел, на каком-то цековском сабантуе в Кремле, куда высшие партчиновники допускались с семьями, вроде бы новогоднем банкете пару лет назад. Возможно, её даже представляли Гагарину, но он не мог вспомнить, кто она.

— Лариса Гусакова, специальный корреспондент «Известий». Георгий Тимофеевич, Юрий Алексеевич, какое значение для освоения Марса имеет состоявшийся пуск?

Вежливое вступление «разрешите задать вам пару вопросов» настырная журналистка пропустила.

— Ещё один шаг на пути к пилотируемому полёту, — ответил Береговой, Гагарин отвернулся.

— Который состоится в восемьдесят восьмом?

— Девушка, полётное окно открывается раз в двадцать шесть месяцев. Будем готовы — полетим. Всего доброго! — попытался отшить её Береговой, но та вцепилась клещом.

— Говорят, что марсианская программа будет осуществляться вместе с NASA?

— Дорогуша, к чему эти подробности? Вам всё равно сократят текст до «все системы работают нормально, экипаж чувствует себя хорошо», понимаешь, а поскольку пуск был беспилотный, то хватит про одни лишь системы, — Береговой отмёл протестующий жест репортёрши и закончил: — Дозволено писать подробнее только о законченных полётах, вон стоят лётчики-космонавты, двое суток назад вернувшиеся со станции «Салют-13», их ещё никто не мучил. Дерзайте!

Девушка повела крохотным носиком как борзая, унюхавшая новую дичь.

— Спасибо, Юрий Алексеевич и Георгий Тимофеевич! — она ринулась в указанном направлении, цокая каблучками по бетону, курсом точно на следующих жертв, фотограф едва поспевал.

— Знали бы вы, чья она дочь, — проворчал Гагарин.

— Ох уже эти… вертихвостки, — проворчал Береговой.

— Вы американок, наверно, не видели. Те готовы ночью влезть в окно номера и поднять тебя с кровати: служба новостей Си-Эн-Эн, наши телезрители интересуются, господин Генеральный секретарь, начнут ли Советы ядерную войну с США в текущем году?

— Моё счастье, что не видел. Заграница — хорошо, а дома — лучше. Особенно когда дом такой большой — весь Советский Союз.

Главное — не зацикливаться на Москве и её окрестностях, мысленно добавил Гагарин, всё ещё полный идей, возникших после визита в Одессу. Что переведёт Вассермана в Москву — это хорошо. А если бы добиться, чтоб за научную часть программы «Русь» взялся академик Леонид Канторович, лауреат неофициальной Нобелевской премии по экономике, половина успеха уже в кармане, и пусть он сам вербует в Москву единомышленников.

Пусть социализм — не абсолютно эффективная общественная формация, у него ещё много неиспользованных ресурсов и возможностей, невостребованных в другое время и в другой вселенной.

Глава 9

9.

Мирослава Ивановича Ксения не приглашала домой даже на кофе. Отдавала себе отчёт в том, что с доходом папы и благодаря усилиям мамы их квартира на Садовом кольце выглядит не просто хорошо — шикарно, для непривычного к роскоши — ошеломляюще. Одной только хрустальной посуды и хрустальных люстр, всё только из Чехословакии и ГДР, больше чем в ином магазине, этим товаром торгующем. В отсутствие родителей и Андрея сама поддерживала чистоту, поначалу чувствовала себя одиноко в большой квартире, но ведь сама сознательно перебралась в неё из дома в Серебряном Бору, хотелось иллюзии независимости. Позже поняла, насколько привязана к родителям, не столь материально, пусть продолжала пользоваться дарованными благами, сколько ментально. Бывало, несколько дней не только не виделась с ними, даже не созванивалась. Мама занята, папа в бесчисленной командировке — за границей или мотается по СССР, дальность его перелётов в атмосфере, миллионы километров, намного превзошла вояж к Луне, не говоря о единственном витке вокруг Земли. И всё равно грело сознание: они есть. Они близко.

Встречаясь с Мирославом, она не пускала его не только в жильё, но и в эту часть своей жизни, обрезала любые разговоры о семье, тем более — о космосе. Да и самой хотелось отвлечься, профессиональных разговоров хватало на работе.

В начале октября в число пациентов их отделения добавился Андрей, прибывший на обследование после полёта. Зайдя к нему в палату, услышала странноватые звуки, просьбы «тише». У брата был смущённый вид, у троих соседей-лётчиков — заговорщицкий.

— Что здесь происходит?

Ответ сам вылез из-под одеяла и тявкнул на неё. На неё брехала та самая мохнатая собачка с фотографии, с белым пятном у носа.

— Ты совсем с ума сошёл? Это же больница!

— Куда её деть? Не выбросить же на улицу после всего, что мы с ней пережили.

Надо было сказать: не моя проблема, марш отсюда, не то доложу зав отделения, и он тебя выгонит, невзирая на родство с Юрием Алексеевичем.

— Ну а что ты себе думаешь? Собрался возить с собой на тренировки в Звёздный? Ещё и в космос потянешь? Я понимаю, любимое животное, мечта детства о собаке и так далее, но всему есть разумный предел, ты его давно перешагнул. Сомневаюсь, ты в своём уме?

— Просил маму — возьми хотя бы на время госпитализации, отказалась, едет на какой-то симпозиум в Ленинград. Папа умотал в Новосибирск, там сверхважный эксперимент по сверхпроводимости. Всё у всех — сверх. Только мы с Жулькой не сверх, а обычные.

— Ты — сверхъестественный болван, если принёс пса в лечебное учреждение.

Она протянула палец с длинным лаковым ногтем, сучка утробно зарычала, уловив её негатив к хозяину, и показала крохотные верхние клычки, приподняв нос. Уже не смотрелась умильно-мультяшной, скорее — маленькая волчица.

— Тогда выписывай. Обследуюсь амбулаторно.

— Не положено! Как ты не понимаешь? Твоё здоровье — не твоя личная собственность. Ты вообще себе не принадлежишь. Нам надо узнать всё об изменениях в твоём организме под действием облучения на высокой орбите. Вон твой Харитонов лежит в соседней палате и клеит медсестёр. Если бы и он макаку привёл, не знаю…

Андрей подумал несколько секунд, потом решительно поднялся.

— Ладно. Прикрой меня до вечера. Сгоняю в Звёздный. Кому-то в семью космонавтов пристрою. На время. Как коллегу. Жулька — тоже космонавт.

— Как и ваши тараканы с крысами? Не пори чушь.

— Ага… — он стянул больничные пижамные штаны и надел треники. — Дай ключи от машины, быстрее обернусь.

— Поцарапаешь.

— Вредина.

Ксения тоже поднялась.

— У неё хоть поводок есть?

— Конечно.

— Тогда гуляй до полседьмого по Сокольникам, потом ждёшь меня на стоянке. Заберу. Поживёт дня три на Садовом, потом мама из Ленинграда приедет. Она официально обязана забрать Жульку в институт на анализы и УЗИ. Что твоя собака ест?