Прятки в облаках (СИ) - Алатова Тата - Страница 78

— Хорошо, — сдалась Маша. — Где и когда?

***

У нынешнего Дымова была своя квартира — небольшая двушка очень близко от универа. Здесь было много книг и рукописей, и кособокой древней мебели, очароватаельной в своей старомодности.

— Это значит, — спросила Маша, касаясь пальцами корешков на полках, — что книжный шкаф в вашем кабинете — просто книжный шкаф? За ним нет тайной комнаты?

— Для чего мне тайная комната в универе? — не понял он.

Должно быть, и его общага, и нора были связаны с романом с ректоршей. Надо ли говорить об этом?

Маша провела всю неделю на нервах, пытаясь определить, как правильно выстроить их историю, и к субботе накрутила себя до беспредела. Напрасно она терзала мудрейшего советчика — книга снова и снова призывала думать своей головой. Балбесы-менталисты подсунули ей бракованный товар!

Мир опять пошатнулся и накренился, и время подобралось к ней вплотную, нашептывая вернуться в ту пятницу и переписать домашку. И это изматывающее противостояние отзывалось головной болью и стеснением в груди.

Ей нужно очень прочное настоящее, чтобы не отзываться на этот призыв.

— Признаться, — сказал Дымов, расставляя чашки чая на столе, — никогда не думал, что буду принимать здесь студентов. Тем более тех, с кем все так неоднозначно.

— Не переживайте вы так, — утешила его Маша, улыбаясь этим чашкам. Сколько раз он делал также на кухне в общаге, всегда заваривая чай или подавая еду на двоих. — Вы не позволили себе ничего предосудительного.

— В это трудно поверить.

Они снова перешли на официальный тон, не зная, как еще обращаться друг с другом.

— Все дело во мне, — объяснила она, опускаясь в кресло. — Я изначально родилась неправильной, с одной ужасающей способностью — прыгать в прошлое. Послушайте меня, Сергей Сергеевич, — сказала Маша с нажимом, — мне действительно не хочется рассказывать вам все подробности. Таким образом я будто лишаю вас выбора, понимаете?

— Нет, — ответил Дымов тихо и сел напротив.

В мягком свете торшеров он казался очень красивым и загадочным. Маша облизала пересохшие губы, подбирая верные слова.

— Наши отношения сложились под влиянием многих обстоятельств. Теперь-то все иначе, и только вам решать, влюбляться в меня заново или нет. Это не то, что вы обязательно должны сделать.

— Ты смешная, — без тени улыбки ответил он.

— Я понимаю, что ты — не он, — настойчиво проговорила она. — У тебя другой жизненный опыт, а значит — другой характер.

— То есть нынешний Дымов тебе не подходит?

Любой Дымов был Маше нужен как воздух. Но как же больно входить в эту реку второй раз, ведь она едва-едва оправилась от прошлых потерь.

— Мне страшно, — призналась она, — что я не понравлюсь тебе теперь. Это будет невыносимо, Сереж. Прежний ты познакомился со мной в четырнадцать, и это отложило свой отпечаток. Теперь же ты смотришь на меня как на чокнутую девицу, которая свалилась тебе на голову со своей любовью и слезами, и это определенно похоже на принуждение.

— В четырнадцать? — озадачился он. — Ах ну да, прыжки в прошлое. Допустим, студентка-заучка, способная порезать себе обе ладони, действительно пугает. Но девушка, которая так настойчиво заботится о моем благополучии — поражает. Ты залила экзаменационный лист слезами, и если бы не мой сон — я даже не понял бы, что все это из-за меня. Ничего не бывает просто так, Маш. И если я сохранил в себе отголосок прежнего, влюбленного Дымова, то не случайно же. Мне до жути любопытно, как же у нас все будет.

— Любопытно ему! — всплеснула руками Маша, не зная, плакать ей или смеяться. По всему выходило, что все ее благородные планы по спасению Дымова превратились в руины. — В таком случае, влюбляйся в меня как можно ненавязчивее. Хорошо бы нам не спалиться в ближайшие три с половиной года.

Он воззрился на нее с изумлением, а потом расхохотался.

— И на чем мы попались в прошлый раз?

— Долгая история. И я, пожалуй, не стану тебе ее рассказывать. Пусть в этот раз все будет иначе, ладно?

— Трудно пришлось?

— Я должна была умереть в январе. Вот почему мы с тобой все отменили. Вот почему об этом нельзя никому рассказывать. Я навсегда останусь опасной для этого мира.

— Как и каждый из нас.

Маша улыбнулась ему.

— Ты уже говорил это.

— Значит, не такие уж мы и разные с твоим Дымовым.

— Мой Дымов… — Маша вскочила, затанцевав руками, заволновавшись, — черт, вот бы не спятить от всего этого. Мне очень надо тебя обнять, прости.

Дымов, помедлив, кивнул, поднялся тоже, и Маша сначала робко прикоснулась к его щеке, а уж потом прижалась к его груди и заревела от облегчения. И разозлилась на себя — да что же она за плакса такая!

Она скучала — боже, как она скучала все это время! И какое счастье, что можно снова ощутить его тепло и его запах, и руки на своей спине, и можно уткнуться носом в его водолазку — о, эти обтягивающие дымовские водолазки, которые ей так нравились.

Маша понимала, что ему, наверное, не по себе, — едва знакомая студентка так отчаянно цеплялась и прижималась, но она потом об этом подумает. У него еще будет время с ней познакомиться, а сейчас ее израненному сердцу нужно побольше Дымова. И плевать, что там с его прошлым и характером, на все плевать.

Вот что важно — надежность объятий, и стук сердца у щеки, и то, как бережно ее укачивали.

— Ты привыкнешь ко мне, — пообещала она, не очень понимая, что несет, — а я перестану все время рыдать. Честно-честно. Даже не знаю, почему я решила, что тебе без меня будет лучше. Надо было сразу соблазнять тебя, прямо на экзамене. Все лучше, чем умирать от тоски так долго!

Он что-то тоже говорил, успокаивающее, воркующее и вроде как даже благодарил, что обошлось без соблазнений в учебной аудитории, и гладил ее волосы, и Машу постепенно отпускало. Горе уходило, сменяясь горячо пульсирующим в горле счастьем.

Наконец, она заставила себя выпустить его из рук и залпом выпила уже остывший чай.

Дымов улыбался с той добротой, от которой у нее всегда переворачивалось все внутри.

— И какой у зубрилки Рябовой план по моему ненавязчивому влюблению?

— План! — необычайно воодушевилась Маша, и глаза у нее загорелись. — Мне понадобятся разноцветные маркеры.

В его смехе было так много нежности, что она немедленно поверила: все у них получится

***

Это была волшебная весна, наполненная долгими прогулками по вечерней Москве. Маша заняла третье место на конференции и даже не огорчилась по этому поводу. Написала заявление на специализацию по черчению, пообещав Дымову не запускать и лингвистику. А он вернулся к своим детским книжкам и потешкам-наговорам, и издатели даже начали печатать их на радость молодым родителям и воспитателям.

И если Маша о чем-то жалела в то время, то только об учебной нагрузке, которую взвалила на себя. На Дымова ей удавалось выкроить только послеобеденные субботы, зато какие это были субботы!

Они шептали наговоры, превращая себя в разных людей, и достигли в этой области настоящего совершенства. Порой Маша выглядела рыжеволосой дылдой, порой — барышней средних лет. Дымов предпочитал крепких коротышек, и это казалось таким веселым — прикидываться кем-то другим.

Однажды во время такой вылазки она указала ему на Дину и Плугова, за руки прогуливающихся по бульвару.

— Смотри-ка, кто у нас тут. Проверим на них наши чары?

— Пошли, — согласился Дымов, и они двинулись наперерез влюбленной парочке. Маша даже налетела на Плугова, едва не сбив его с ног, но он только сказал с легким укором:

— Девушка, смотрите, куда идете, — и снова обратил на Дину обожающий взгляд.

Бедный Власов. Зря он в Машу снежком пулял — главная университетская красотка досталась его молчаливому другу.

— Хм, — сказала Дина, быстро взглянув на них, — да у вас, ребята, сегодня будет секс.

Они ушли, оставив Машу в переполошном состоянии. Она не смела взглянуть на Дымова, хотя с чего бы это ей так смущаться! Уж она-то знала его тело получше собственного, это у него дебют. И все же ее лихорадило, предвкушение тяжело наливалось внутри живота. Они так долго ходили вокруг да около — март, апрель и половину мая, что ей даже начало сниться всякое-неприличное. Однако ни Маша, ни Дымов не торопили друг друга — уж очень тягучим и сладостным было это медленное сближение.