Всадник Ветра (СИ) - Мадоши Варвара - Страница 30

— А ты как будто на опыте, — буркнула Ксения.

— Считай, что на опыте. Видел своими глазами.

Ксения вздохнула.

— Но мне-то никогда не будет семьдесят! Мне всегда будет двенадцать.

Я не стал говорить что-нибудь пафосное из серии: «Будет! Я об этом позабочусь!» Тем более, что прозвучало бы двусмысленно и неуместно. Ксения хотела совсем другого утешения. И я сказал:

— Ну так это же хорошо. Значит, у тебя всегда будет масса времени. Дети-волшебники меняются и накапливают жизненный опыт, как и любые другие люди. И все тебя любят, не переживай. Мы же отряд. Ты ведь чувствуешь, что у нас нет к тебе неприязни?

Ксения неуверенно кивнула.

— Но… Но я все равно чувствую себя немного чужой. У меня даже имя не лошадиное!

— Что? — не понял я.

— Ну, у всех девчонок лошадиные имена! Приручающая лошадей, Белая лошадь, Черная Лошадь, Рыжая лошадь… И только у меня — Ксения! Гостья[1].

— Да нормально лошадиное у тебя имя, еще и побольше других лошадиное! — сказал я, не подумав. Культурные ассоциации из другого мира сыграли со мной злую шутку.

— Почему это? — удивилась Ксения.

Пришлось выкручиваться.

— Ну как же? Ты историю учила? Ксен — это не просто гость, это «чужестранец, пользующийся защитой закона», то есть не какой-то бродяга, а заезжий богач или купец. А купцы в древние времена приезжали на чем? На лошадях! Это беднота всякая пешком ходила. Так что говоришь «гость», подразумеваешь — «всадник». Ты, считай, тоже всадница!

Вот этот наскоро придуманный бред, как ни странно, действительно ее успокоил! Тайна женской души, блин.

* * *

Несмотря на ночные разговоры по душам, я отлично выспался и проснулся бодрым и свежим в намеченные четыре пополуночи. Когда я спустился вниз, девчонки уже тоже, позевывая, вылезали из уютных кроваток — никто не канючил, не просил доспать и не предлагал отложить полет. Не зря я им вчера втирал, как важно быть в столице вовремя! Кобылотрона мы тоже собрали безо всяких проблем. А вот добраться до Лиманиона оказалось сложнее, чем я думал (точнее, не-думал) — карты-то нужного масштаба я не припас! И, естественно, после одного полета над облаками дороги тоже не запомнил.

— Да что тут мучиться-то? — спросила Агриппина. — Нужно лететь на чистый юг, мимо моря не пролетим! А там по очертанию берега я город-то найду.

Тут я пожалел, что не сделал выбор в пользу поезда. Вот доберемся только к обеду и окажется, что больше времени мне уделить не могут — будет весело. Аркадий и так выглядит так, будто не сегодня-завтра помрет, кто знает, представится ли другой случай поучиться магии?

Вылетели мы совсем еще ночью, в пять утра, когда снег от мороза казался зеленоватым. Юг — это зимой в наших широтах навстречу солнцу: мы добрались до Лиманиона, когда еще и восьми не было. У нас в горах в это время солнце только-только начинает окрашивать в розовый самые высокие вершины, а в долины день приходит чуть ли не к десяти. Здесь же, у моря, уже царили розово-голубые сумерки, которые чрезвычайно шли нашей старо-молодой столице.

— Ой, как красиво! — воскликнула Ксения, совсем забывшая ночные страдания.

Мы уже разбили свой полетный ордер — хотя я подозреваю, что в этот-то раз нас радары срисовали, ну ладно, лишь бы никто из военных при нас не заржал — и летели бок о бок, неспешно (ну, для девочек неспешно, я-то полностью выкладывался), однако слышали друг друга прекрасно.

— Вот неудачно, что сегодня понедельник, половина музеев закрыта, — посетовала Агриппина.

— Так пойдемте на пляж, — предложила Левкиппа.

— Сказанула! — воскликнула Ксения. — Что там делать — зима же!

— Но ведь мы не мерзнем, — логично заметила Ксантиппа. — Что нам мешает искупаться? Только надо зайти в какой-нибудь магазин, взять купальники…

— Я буду стесняться! — пискнула Меланиппа.

— Кого стесняться? Зимой на пляже никого нет! И мы такой найдем, чтобы из окружающих домов видно не было, — это Левкиппа.

— Ну тогда ладно… Только давайте еще мячик возьмем и в пляжный волейбол поиграем!

— А давайте!

— И в теннис!

Я почти пожалел, что вместо того, чтобы лететь с ними на пляж, отправляюсь в военный госпиталь. Будь они не маленькими девочками, а взрослыми девушками, и имейся у меня рабочее либидо, чтобы оценить зрелище по достоинству, то пожалел бы совсем.

В общем, мы с девчонками расстались, договорившись встретиться в пять вечера у Зала Тысячи Колонн. Ну или созвониться раньше: я записал номер телефона Ксантиппы и пообещал, что одолжу у кого-нибудь аппарат и позвоню. На самом деле, хватит мне уже миндальничать, давно пора в пару к коммуникатору и обычный телефон завести! Очень сильно упростит связь. А с другой стороны… Если подумать, то в горах-то он все равно ловить не будет, а в города я не так уж часто залетаю.

Ладно, подумать надо. Можно же вообще заскочить в мой прежний дом и взять старый мобильник. Я не сомневался, что он все так же лежит у меня в комнате, примерно там, где я его оставил.

Пролетев над госпиталем, я засомневался — с крыши, на вертолетной площадке опять приземляться или просто с парадного входа зайти? Как меня ждут-то? Решил все-таки с парадного, чтобы никого не напрягать — мало ли, сигнализация какая-нибудь сработает.

И тут же понял свою ошибку: огромный, отделанный мрамором холл бурлил, как бурлит любая зона любой больницы в самые что ни на есть рабочие часы (утром больше всего поступлений). Я уж было решил, что мне придется стоять очередь в регистратуру минут на двадцать, как обычному посетителю, как тут ко мне подбежала юная девица в темно-красной госпитальной форме. С ресепшена, наверное. Очевидно, появление мальчика-волшебника с двухметровой алебардой в руке даже в этой кутерьме привлекло внимание.

— Вы Кирилл Ураганов? — спросила барышня очень командным, деловым тоном. — В следующий раз звоните! Хорошо, что вас на подлете засекли. Мне бежать пришлось.

Ага, значит, не с ресепшена.

— Я не пользуюсь телефоном, — сказал я.

— Мне дали понять, у вас есть коммуникатор, — нахмурила девица брови. — Опять ложная информация?

— А с него можно позвонить на обычный телефон?

— На обычный, насколько я знаю, нет, но секретарю… — еле уловимая пауза, — человека, который вас сюда пригласил, точно. Он бы мне доложил.

Ничего себе! Оказывается, барышня имеет какое-то отношение к команде Аркадия, да еще такое, чтобы его секретарь ей «докладывал». Ну и более-менее высокий допуск. Что, тоже бывшая девочка-волшебница?.. Или, чем черт не шутит, настоящая — просто так взросло выглядит?..

Да нет, чушь. Все-таки она выше меня ростом, хоть и не сильно. Да и вообще, взрослая, в том числе анатомически, это видно.

— А вы, простите, кто? И какое отношение имеете к моему визиту?

Она оглянулась.

— Пойдемте куда поспокойнее, у меня к вам есть важный разговор. Лучше поздно, чем слишком поздно.

На самом деле я мог бы упереться и не идти — мало ли, а вдруг она шпионка из Ороса! — но здравый смысл подсказывал, что это вряд ли. Да и оружие под неплохо пригнанной формой на такой худенькой девушке не спрячешь.

— Так с кем имею честь, все-таки? — сухо спросил я, когда девица открыла толстые двери «только для персонала», и мы оказались в почти пустой, служебной части госпиталя.

— Меня зовут Леонида Георгиевна Романова, я хирург-трансплантолог, — ответила девица мне в тон. — А остальное подождет, пока не придем в мой кабинет.

Я начал подозревать, что девица значительно старше, чем выглядит. Нет, конечно, там, где ты уже встретил человека, живущего без сердца, можно встретить и юного гения, который по-анимешному начал пересаживать органы лет в четырнадцать, но какова вероятность?

Кабинет доктора Романовой подтвердил мои догадки: над столом висел диплом, датированный 823 годом от Исхода и 2156 от Снисхождения. Сейчас идет 832 от Исхода (в Ордене используются обе датировки, но в обиходе чаще первая, потому что там цифры короче), то есть она выпустилась из университета девять лет назад. Не в восемь же лет она в морг на практику гоняла! Да и когда молодая женщина жестом попросила меня присесть рядом со своим столом и сама устроилась напротив, так, что мы оказались лицом к лицу, я понял, что первое впечатление и правда было очень обманчивым. Что-то в выражении глаз за прямоугольными стеклышками очков, в едва заметной морщинке у уголка неподкрашенных губ, в пропорциях лица подсказывало — «девочке с ресепшена» уже идет к тридцати, а то и перевалило за этот рубеж.