Война 1812 (СИ) - Трифоев Александр Владимирович "Иван" - Страница 38

- Стёпка, слышь? Ась? Стёпушка? Не молчи. Чагось, там? В ракушке? Начала петь, эта... пигалица? Которая стоит кучу денег?

- Не до этого ей, - пробурчали в ответ. - Она собралась на бал-маскарад. Одела мундир своего кузена – корнета от артиллерии. Бегает в нём по сцене и всех дурит - будача она и есть настоящий офицер.

- Чегось делает? - откуда-то снизу посмотрели на говорившего. Дёрнули за руку. - Как может баба быть хфицером? Да ещё артиллеристом? Ересь это и плутовство! Ты лучше кажи – когда, ента Глафира, петь ужо начнёт? Сказывают голос у неё дюже золотой.

- Откуда я знаю? Там, у них, война началась с французами. Так она вообще прямо в чужом мундире поскакала воевать.

- Куды поскакала?

- На войну. Грит, Родину спасти надо. Моченьки нет - огонь кипит в груди!

Лесовик затряс седой бородой. - Вот, дурында! Война – дела мужицкое. Баб не берут.

Действие спектакля увлекло парня настолько, что он не заметил, как засунул большой палец в рот и начал нервно грызть ноготь. - Ой, не знаю – не знаю, дедуль. Тута-ча всё могет быть. Такое начинается! Вона ужо прискакала к Кутузову. Грит, так и сяк, возьмите в офицеры. Ради Христа! Он как раз думает. Брать - не брать.

- Кто, Кутузов?

- Нет, кочерыжкины дети – Наполеон. Ну, вота-ча... - всё! Уговорила князя. Остаётся служить. Кутузов сказал - носи мундир чужой, как свой. Руку пожал и орден приколол на грудь.

- Не может быть! - старичок привстал на носочки. Попытался выглянуть из-за спины стоящих впереди зрителей.

- Ого! - Степан присвистнул. По толпе пошли крики удивления.

- Чего-сь, там? - дед не оставлял попыток найти окошечко. Метался из стороны в сторону. - Сподобилась? Петь, будя? Ужо в конце концов?

- Не, - Степан ошалело посмотрел на лесовика. - Вызвала самого задиристого поручика на дуэль. И при всех господах офицерах собралась его застрелить...

.......

- Дорогие друзья. В завершении нашего выступления. По многочисленным просьбам. Несравненная Глафира Суконникова, исполнит новую песню под названием "Москва златоглавая". Она посвящена всем русским людям - защитникам нашей славной, древней столицы. Слушаем, а кому любо подпеваем.

- Москва златоглавая, - едва слышно начала распевку миловидная девчушка в мундире корнета.

- Перезвон колоколов, - её голос, подобно водопаду, наливался, расширялся, набирал силу, с шумом выплёскивался наружу.

- Царь-пушка державная, аромат пирогов, - он заиграл, зашумел, заискрился переливами, красками, оттенками.

- Эх!!! конфетки-бараночки, словно лебеди-саночки, - волна энергетики, усиленная двумя десятками гармоней, пошла по многотысячной толпе подобно ловине. Начала сжимать сердца, выбивать слезы из глаз.

- Ой, вы кони залетные, слышен крик ямщика.

Молодицы румяные, от мороза чуть пьяные

Грациозно сбивают рыхлый снег с каблучка...

......

- Матерь божья! - удивлённо звучало со всех сторон в ответ на пение. - Ай да девка! Ай да красная! До чего же ладная, складная, голосистая... Хрен, этим немцем, а не сто миллионов! Не отдадим!

- Кого?

- Ни её, ни МОСКВУ!

***

Огнедышащий кавказский парень, он же командующий второй Западной армией, Багратион Пётр Иванович, недовольно раздувая ноздри, зашел к Кутузову.

- Ваше сиятельство, я только, что объехал и посмотрел всё, что наворотил, этот... горе полковник. И вот мое мнение! Из него строитель фортификаций! Прости, господи! - Посмотрели на икону. - Как из меня пьяный горшечник. У меня нет слов - это безобразие!

Кутузов сидел за столом перед картой, кутался в шинель, пил чай. Глотнув кипятка, он не торопясь произнёс. - Напрасно вы так о князе Ланине, любезный Пётр Иванович. - Поднял указательный палец, покачал им. - Между прочим, сам государь-император, в своём последнем письме хвалит его и называет... Un talent jeune et talentueux. (Молодое и талантливое дарование. Франц.).

- Не может быть! - не поверили сказанному. - Ваше сиятельство, простите! Но, это - чёрт знает, что! А не укрепление. Какого дьявола! Он всё замаскировал? Зачем эта листва, кусты, цветочки? Он быещё...- Il a cassе la serre et a lancе les oiseaux. (Разбил оранжерею и птичек запустил. Франц.). Мы в армии – или где? На черта он спрятал все пушки? Завалил ветками? Что это за сети по всему редуту? Как он через них будет стрелять?

Командующий спокойно погонял чай между щёк. – Милейший Пётр Иванович, вам что-то не нравится? Говорите, прямо. Не таясь

Багратион нахмурил густые брови. - Говорю, прямо. Не нравится – ВСЁ! Я не смогу воевать на этом ужасном участке поля! Где этот плут и мошенник перекопал, изувечил, изуродовал каждый метр. Тут же везде - яма на яме, рытвина на колдобине. Какого черта навалили камней у леса? Что за узкие траншеи в земле? А ежей, в реку, насовали, зачем? Как я буду наступать? Обходить? Совершать фланговый прорыв? Мне потребуется скорость, напор, быстрота. А здесь? Солдаты сразу же поломают ноги. Искалечатся. Про конницу молчу, вообще!

Кутузов покрутил стакан с чаем. Погрел руки о стенки сосуда. Подул на горячую воду. Посмотрел куда-то вдаль. - Дорогой Пётр Иванович, а ты не будешь наступать.

- Как не буду? Как можно бить неприятеля не наступая?

- Вот, так… Отведешь войска в сторону Семёновского. Встанешь за лесом. Недалеко от флешей. - Ткнули пальцем в карту. - Здесь. И будешь ждать.

- Чего ждать?

Главнокомандующий снова сделал глоток. Укутался в шинель. Таинственно помолчал. После чего произнёс. – Моего приказа.

Багратион сощурился. Хлопнул рукой по ноге. - Я-то отойду. Чего не отойти? Я уже давно отхожу. От самой границы. Когда надо драться и гнать француза в обратную сторону! Только кто это будет делать? А? Понял! Воевать будет - этот, ваш Jeune talent? (Молодой талант. Франц.).

В ответ спокойно покачали головой. Поставили стакан на стол. – Вначале редут, пушки, обманки и перекопанное ямами поле. А потом посмотрим.

***

Трое ряженых крестьян остановились отдохнуть на холме, в нескольких метрах, от хорошо накатанной просёлочной дороги. Один из них залез на высокий куст. Вытащил подзорную трубу. Осмотрел окружающую местность. Увидел пушки, расположенные в линию с левой и правой стороны высокого холма. Начал считать.

- Двадцать пять... шесть... семь... восемь. - Убрал окуляр от глаз, посмотрел вниз. Продублировал информацию находящемуся снизу. - Янек, вижу двадцать восемь пушек. Стоят вплотную друг к другу. Рядом с каждой пушкой по два-три человека обслуги. Получается вся местность просто набита русскими орудиями. С той стороны тридцать и с этой двадцать восемь.

Наблюдатель поднёс оптический прибор к глазам. Продолжил бубнить под нос. – Так, привезли ещё одну. И ещё. Стало быть... двадцать девять. Тридцать. С каждой стороны по тридцать орудий. Итого шестьдесят штук. Все - 12-фунтовые.

Трубу повернули чуть в сторону. – Здесь у нас, что? - Он вдавил окуляр в глаз. И тут же начал ругаться. – Ах, вы! Московские курвы! Добры паны, поглядите на них! Что вытворяют, эти скотинки?! Надо же было додуматься до такого непотребства?

- Янек, чего, там? - приятель, стоявший у ствола, спросил сидящего наверху.

- Гжегош, не поверишь! Сучьи дети! Притащили к орудиям деревянных кукол, разодетых в форму солдат. Поставили рядом. Будто пушкари.

Внизу удивлённо задрали голову. - Не может быть. Вот так новость! И зачем?

Очевидец не ответил. Застыл на несколько минут. Стал подробнее разглядывать происходящее возле холма. Снова наклонился вниз. - Гжегош, они не просто поставили обманки, они меняют их местами. Будто, те настоящие, живые люди. Они двигают их по полю. Несколько солдат, ходят среди деревяшек и перетаскивают с места на место.

Снова поднёс трубу к лицу. Продолжил описывать увиденное. – Вон, человек. Взял чучело, перенёс, поставил. И другой передвинул куклу. А вторую положил на землю.