Вендетта по-русски - Гайдуков Сергей - Страница 95

— Вам будет легче, — ответил я. — Ведь вы не убийца. Вы хотели отомстить… Месть завершена, и вам придется теперь жить без мести, руководствуясь чем-то другим в своей жизни… Сами говорили, что месть — это тупое чувство.

— Говорил, — согласился Абрамов, посмотрел на Горского, и тот отвернулся в сторону. — Месть действительно тупое чувство. Зато… Зато такое сладкое.

Он произнес это, и он мог больше ничего не говорить. Все ответы содержались в этом слове, произнесенном словно признание в любви на ушко любимой девушке — «сладкое»…

— Ну, допустим, я это сделал, — сказал вдруг Горский. — Это я…

Я сразу вспомнил вырвавшуюся у Горского фразу в ответ на замечание Абрамова «Хорошая работа, да, Горский?» И ответ: «Как всегда». Как всегда…

— Я их убивал, — сказал Горский. — Одного на даче, другому позвонил, вызывал на встречу якобы от имени ФСБ. Сбил его машиной. Третьего просто застрелил. Вот и все. А ты молодец, Костя, догадался.

Я подумал, что не догадаться было бы труднее. Особенно после того, как разгоряченный Абрамов, всаживая в тело Яковлева пулю за пулей, кричал: «Хотя бы одного — сам!». Особенно после того, как Олег Булгарин чувствовал себя как у Христа за пазухой, зная, что Николай Николаевич вернулся в Москву, — Булгарин-то думал, что это Абрамов мстит бывшим булгаринским сослуживцам, и не беспокоился на свой счет. Это уже я сбил его с толку, пробудил дремавший страх перед Яковлевым и погнал Олега Петровича из Москвы… Особенно после того, как сам Абрамов выкрикнул — «Нет!», когда я предположил, что Булгарин уже убит Николаем Николаевичем. Абрамов лучше всех знал, что Булгарин не может быть убит. Потому что убийства соратников Яковлева происходили с санкции его самого, Валерия Анатольевича. Яковлев к этим убийствам не имел никакого отношения. Все это сложилось в моей голове только сейчас. К счастью или к несчастью Валерия Анатольевича Абрамова.

— Ну что ж, — сказал Абрамов. — Будем считать, что мне действительно полегчало, И в хорошем настроении я полечу домой. У меня много дел дома.

Очень много дел. Теперь я хочу похоронить свою дочь. По-настоящему. Я сообщу, что она погибла в автокатастрофе в Швейцарии, инсценирую перевозку тела и похороню ее где-нибудь здесь. По-человечески. Ее душа успокоится, ну и я успокоюсь… Наверное.

Он вздохнул, на лице его проявилась смертельная усталость, охватившая этого человека теперь, когда цель последних лет его жизни была достигнута.

Абрамов говорил, что мужчине надо постоянно кого-то ненавидеть, иначе теряется инстинкт хищника. Пожалуй, ему придется искать себе нового врага.

Абрамов махнул мне рукой и пошел к выходу из цирка.

— Стас Калягин был убит вместе с женой, — почему-то сказал я. — Она-то ни в чем не была виновата.

— И что? — повернулся Абрамов — Меня теперь должна мучить совесть? Моей дочери было семнадцать лет, понимаете?! И это такая боль, которую вы не можете понять! У вас все детские игрушки, сыщики, стрелялки… Вам нечего терять в этой жизни, вы не можете оценить мое страдание! Когда вы почувствуете хотя бы что-то похожее на мою боль, вы поймете, что смерть какой-то там женщины, жены одного из убийц, — это для меня ничто!

— Думаете, боль изгоняют только болью, причиненной другим?

Но это уже был вопрос без ответа. Абрамов скорым шагом удалялся, не собираясь более вступать в бессмысленные дискуссии. Горский, помедлив, кинулся было следом, но затем вернулся, забрал булгаринский чемодан — все это не глядя в мою сторону. А потом он сказал:

— Просто работа у меня такая.

Не то чтобы я получаю от этого удовольствие, понимаешь?

— Понимаю, — сказал я.

— Еще раз спасибо тебе, что вовремя пальнул…

— Не за что.

— Кстати, — Горский переступал с ноги на ногу, никак не решаясь уйти или не зная, что сказать напоследок. Он врет, когда говорит, что заплатил четыреста тысяч баксов за те имена… — Горский сообщил это шепотом, как свою самую страшную тайну. — На самом деле он заплатил только двести штук.

Вот так… Неожиданно он сорвался с места и побежал вслед за хозяином, громко топая ботинками по цементному полу. Теперь можно было разжать пальцы и бросить револьвер наземь. Предварительно вытерев рукоятку. Выждав минут пять, я зашагал следом. Надо было выбираться из этого места. Пустого, холодного и мрачного. Совсем не похожего на цирк.

— Ты что, пьян? — Гарик неодобрительно окинул взглядом мою фигуру.

— От жизни, — мрачно ответил я и с грохотом поместил свое тело на стул, стоявший в дальнем углу кабинета. Почему-то меня принесло именно сюда: из цирка, через дешевое кафе, из тех, что открываются рано и поздно закрываются. Я просидел там больше часа, проглотил уйму всякой еды, но в результате приобрел лишь тяжесть в желудке и никакого удовлетворения. В этом не лучшем состоянии я и завалился к Гарику.

— Десять минут десятого, — задумчиво произнес Гарик. — И ты уже у меня в кабинете. И по твоей физиономии видно, что опять влип в какое-то дерьмо.

Не рано ли?

Я одарил его выразительным взглядом, и Гарик понимающе кивнул:

— Ну да, конечно. Умолкаю, умолкаю…

Минут пятнадцать я просто молча сидел в углу и ненавидел весь свет, включая и себя, а потом понял, чего мне не хватает.

— Гарик, — сказал я, и он оторвался от бумаг, готовый выслушать сагу о моих новых неприятностях. — Гарик, я хочу домой. Мне надоело сидеть в гостинице, надоело мотаться по городу… Я хочу расслабиться.

— Ты очень кстати об этом заговорил, — сказал Гарик, и облегчение было написано на его лбу несмываемыми чернилами. — Шеф только вчера посоветовал мне убрать людей из засады. Время идет, а результатов никаких. Да и людей у нас маловато, чтобы так разбрасываться…

— Разбрасываться, — повторил я. — Что ж, точное определение.

— Не обижайся, — попросил Гарик. — На самом деле люди нужны и для других операций. К тому же агентура передает слухи о том, что с Филином что-то стряслось. Говорят даже, что его подстрелили. Я могу предоставить тебе одного постоянного охранника, не более…

— И без охранника обойдусь, — отмахнулся я. — Забаррикадируюсь в квартире и буду спать по двадцать часов в сутки.

— Между прочим, фээсбэшники тоже от твоего дома куда-то пропали, — сообщил Гарик. — Не знаешь, с чего бы это?

— Понятия не имею.

— Врешь, — печально констатировал Гарик.

— Вру, — согласился я.

— Ну так что? Дать тебе охранника? Один — это хуже, чем четыре, но лучше — чем ни одного. А если появится информация, что Филин жив-здоров и приступил к активным действиям, так мы сразу… — Гарик решительно потряс сжатый кулак.

— Обрадовал, — усмехнулся я. — Честно говоря. Филин меня мало волнует.

— А что тебя волнует? — удивился Гарик.

— Я сам, — признался я.

— В каком смысле?

— Слишком был активен в последние недели, слишком много всякой суеты…

Хочу немного отдохнуть. Привести мысли в порядок. И вообще…

— С Ленкой-то разобрался? — поинтересовался Гарик как бы между прочим, глядя не на меня, а в потолок. — Она бы тебе привела мысли в порядок… Вот, кстати, последние послания от нее к тебе. — Он швырнул мне на колени несколько скрепленных листов бумаги. Я нехотя посмотрел на последний лист: позавчерашнее число. Надо же, никак не может успокоиться. И что они не едут в Питер? Ага, вот она пишет: «…муж решил задержаться, познакомился с каким-то питерским бизнесменом, который сейчас чуть ли не ночует у нас. Все с мужем обсуждают какие-то грандиозные планы. Такой противный мужик, этот питерец… Сейчас особенно чувствую, как мне тебя не хватает…» Ну вот, спохватилась. Раньше надо было думать, дорогая. Когда выбирала себе такого мужа. Впрочем, я решил быть милосердным.

— Сегодня вечером к ней загляну, — сказал я Гарику. — Хотя… — я строго на него посмотрел, — у тебя какой-то нездоровый интерес к моей личной жизни. Надеюсь, у охранника, которого ты мне дашь, не будет такого недостатка…

— Разве это недостаток? — Гарик снял телефонную трубку. — Я тебе дам отличного парня, только что перевелся к нам из двенадцатого отделения. Ему там тесно было, негде развернуться… Кровь с молоком! Юморной такой, но и дело знает. Стены готов лбом прошибать! — рассказывал Гарик, набирая номер.