Брак и злоба (ЛП) - Вольф Триша - Страница 22

Воздух между нами заряжается, трение притягивает два тела друг к другу. Опасная приманка в одном прикосновении, летучие молекулы смело бросают спичку и сгорают.

— Смелые слова для маленькой Карпелла. — Он вонзает кончик ножа в мою кожу, разрывая плоть. — Но я бы предпочел, чтобы ты сломалась. — Паника нарастает, когда лезвие вонзается глубже.

— Пожалуйста, не надо… — Мои глаза стекленеют, мысль о том, что он может нанести шрам воробью, слишком мучительна в этот момент.

Он замирает, его взгляд пристально следит за мной, и странная смесь ярости и нездорового любопытства проступает на его лице. Его внимание скользит вниз, чтобы осмотреть мою татуировку. Он отводит нож и, когда я чувствую струйку крови, проводит по ней большим пальцем, чтобы собрать каплю.

Я завороженно наблюдаю за тем, как он подносит большой палец ко рту и после некоторой паузы, в течение которой я разглядываю красное пятно, всасывает палец в рот.

Его извращенное действие вызывает в моем теле какие-то мучительные ощущения, и я задыхаюсь, вдыхая в свои ноющие легкие, изголодавшиеся по кислороду и еще какому-то требовательному, жгучему голоду.

Он опирается ладонью на сетку рядом с моей головой и приникает ртом к раковине моего уха, причмокивая губами:

— Ты на вкус как искушение. — По моему телу пробегает жесткая дрожь. Прежде чем я успеваю ответить, его рука, пробирающаяся по моему бедру, вырывает воздух из моих легких. — Скажи мне, что означает воробей, — требует он.

Я непреклонно качаю головой, маска на моем лице сползает.

— Нет. — Люциан сжимает в кулак мое платье и просовывает руку между моих коленей, заставляя раздвинуть бедра. Я сглатываю хрип в горле, когда он задирает шелковистую ткань выше, а его грубые пальцы проводят по чувствительной коже бедра, оставляя за собой огонь.

— Это будет последний раз, когда ты говоришь мне это слово. — Его рука поднимается вверх мучительно медленно, а в глазах загорается вызов. — В брачном контракте не было предусмотрено кое-что особенное, — говорит он, и я уже не в состоянии разобрать его слова, мой разум превратился в запутанную, противоречивую паутину отрицания и потребности.

Я пытаюсь сосредоточиться на его словах, пока мое тело борется с нежелательной стимуляцией его руки и ее движением к вершине моих бедер.

— Оговорка была оставлена, потому что, будучи воспитанной как Карпелла, с вопиющим присутствием традиций, я посчитал ее бессмысленной. Хотя сейчас… — его пальцы прощупывают шов моих трусиков, — я вижу, что упустил возможность применить немного большее наказаний.

Каждая частичка моего существа пылает жарче, чем синее пламя, пытающееся поглотить меня. Мое предательское тело не знает, отстраниться или добиваться его трения, и я унижаюсь, когда в области трусиков собирается влага, доказывая, что его прикосновения действуют на меня.

То, что он говорит, наконец-то доходит до меня сквозь дымку страха и обостренного предвкушения.

— Ты отвратительна. — Я дергаю кожаный ремень, пытаясь отстраниться от него. Его рот расплывается в жестокой улыбке. — В Ирландском синдикате существовало наказание для женщин, которые не были девственницами. — Кончик его пальца проникает под мое нижнее белье, дразняще близко, но не касаясь, и мое тело замирает. — Мужу разрешалось делить свою жену, если она не была непорочной. Он мог передать ее всему клану, прежде чем решить, пощадить ее или нет.

В ужасе я замираю под его прикосновениями, пульс бьется в венах на шее. Он смотрит на меня, темнота в его глазах — бездонная пропасть, его палец так близко к моим складкам, что моя киска сжимается от мучительной потребности.

Его палец теребит ткань моих трусиков, и адский огонь разгорается в его глазах, а челюсть напрягается.

— Мы можем подтвердить это прямо сейчас, — говорит он, его голос гортанный, напряженный. — Не нужно ждать брачной ночи, чтобы узнать правду. — Гнев защемил мои нервы, и я с силой впилась зубами в губу. Я встречаю его злобный взгляд и чувствую медный привкус на языке. Я не должна ему ничего отвечать по поводу своей девственности.

Он хочет видеть меня слабой, испуганной. Он хочет мучить меня и получать удовольствие от моих слез. Я не дам этому чудовищу удовлетворения.

С дерзостью, которой я не чувствую, я владею какой-то злой частью себя, принадлежащей Cosa Nostra. Я выгибаюсь в его руке, заставляя его пальцы коснуться меня. Время замирает, и я ощущаю каждое действие в мучительных подробностях: как его ладонь прижимается ко мне; как его палец скользит по моим губам; как его рука рефлекторно накрывает меня; как напрягается каждый мускул его предплечья.

— Подтверждай все, что хочешь, — говорю я, задыхаясь. — Если ты не собираешься использовать свой нож, тогда ты можешь воспользоваться своими пальцами, чтобы погрузиться в меня. — Я облизываю губы, смахивая кровь языком и привлекая его горячий взгляд к своему рту.

Огонь и лед сталкиваются, и я таю под их потоком.

Сердце колотится с такой силой, что я боюсь, как бы не треснула грудная клетка. Я ничего не слышу из-за грохота в ушах. Мы заперты в этом противостоянии, его рука на мне, нежная угроза его пальца так близко к тому, чтобы протолкнуться внутрь, я — провод под напряжением, ожидающий его подключения.

Мышцы на его челюсти подрагивают, а взгляд вспыхивает, и каждое сухожилие в его теле напрягается. Сдержанность спадает с него вязким, заряженным током.

— Черт, — резко ругается он. — Tá tú chomh fliuch. — Его ирландский акцент отчетливо слышен под агрессией, вырвавшейся из его губ на огненном выдохе.

Его рука погружается в мои волосы и жестоко сжимает их, заставляя поднять мое лицо к нему, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Его рот оказывается так близко к моему, что я чувствую вкус его горькой обиды. Угроза налицо — он владеет этим моментом. Как раз в тот момент, когда я теряю волю, когда мое тело ослабевает, он убирает руку между моих бедер и делает решительный шаг назад.

Я наполняю свои горящие легкие, голова оцепенела от задержки дыхания. Я дергаю за ограничители, когда мой разум начинает проясняться. Он продолжает отступать. Он не может оставить меня здесь.

— В отличие от твоей семьи, я не ценю традиции. — Он проводит лезвием ножа туда-сюда по руке. — И к счастью для тебя, отсутствие девственности никак не влияет на этот брак.

Ублюдок.

— Ты высказал свое мнение. Теперь… выпусти меня.

— Я могу, — говорит он, снова вскидывая клинок. — А может, я просто оставлю тебя здесь этим язычникам. — В комнате раздаются звуки, и меня прошибает холодный пот. Я удерживаю его взгляд, умоляя его, не заботясь о том, что моя уязвимость теперь проступает наружу.

Дрожащий вздох вырывается вслух.

— Я сделаю все, о чем ты меня попросишь. — Он сжимает рукоять ножа, его напряженные глаза прищуриваются. С еще одним яростным проклятием он делает шаг вперед и перерезает кожаный ремень, освобождая меня. Я опускаю запястья и рукой массирую раздраженную кожу.

Люциан больше ничего не говорит, направляясь в ту сторону, откуда мы пришли.

Я следую за ним из винного погреба, не желая рационально размышлять о том, что я предложила в обмен. Я знаю, почему я здесь. Я понимаю, что значит для него этот брачный контракт. И я знаю, что там, в той комнате, когда мое тело предавало меня, я не имела над ним никакой власти.

Он не хотел меня. Я видела это в кипящем яде его глаз. Он ненавидит меня, мою семью, мою кровь. Он хотел перерезать мне горло и, возможно, подрочить, пока я истекаю кровью, я не была ему нужна в традиционном смысле.

Какая бы слабость у него ни была, я не найду ее источник в своем теле.

Глава 10

Овладеть и разрушить

Люциан

Темнота тяжело давит, сгущаясь с тенями по мере того, как длится ночь. Никогда еще я так сильно не хотел, чтобы взошло солнце, отчаянно желая, чтобы ясность света пронзила упрямую дымку моего разума.

Я сгибаю руку, с силой разжимая пальцы. Костяшки горят от того, что я часами сжимал ушибленную руку в кулак. Я все еще чувствую на себе ее сладкий запах, все еще ощущаю ее вкус, все еще чувствую ее…, и моя челюсть сжимается, зубы стискиваются против обманчивых мыслей, вторгающихся в мою голову.