Начало нас (ЛП) - Джеймс Лайла - Страница 25

— Она умерла, — говорю я ей.

Она отдергивается, и ее губы сердито кривятся. 

— Я напоминаю тебе мертвую птицу? Отпусти мои волосы, Колтон.

Я не отпускаю. Интересно, она всегда такая оборонительная и настороженная? 

— Знаешь, почему она умерла?

— Нет. — Она рычит, но это едва ли похоже на рычание котенка. — Мне все равно, теперь отпусти меня.

— Потому что птица потеряла желание выжить. Вот почему ты мне это напоминаешь. — Я опускаю голову, приближая наши лица. Ее дыхание прерывистое, и я понимаю, что начинаю ее злить. Мои легкие наполняются ядом, я вдыхаю ее гнев.

Вот откуда мое удовольствие — я бешу людей, потому что их гнев питает ненависть внутри меня. Зависимость проявляется во всех формах. Это мой любимый препарат.

— Это был мертвый, упавший воробей. Ты умирающая, падшая принцесса. Слабая добыча в мире, полном опасных зверей, — говорю я, насмехаясь над ней.

Ее рука скользит так быстро, что я едва успеваю ее поймать, пока она не схватила мои волосы в кулак. Она сильно тянет меня, заставляя мою голову откинуться назад. 

— Отпусти. Мои. Волосы. Беннетт. Это последний раз, когда я говорю тебе.

Я тяну за шелковистую прядь.

Она сильнее тянет меня за волосы.

Мои губы дрожат в понимающей ухмылке. Вот и все. Вот огонь, который я видел ранее. Итак, что же у нас здесь? Райли Джонсон наконец-то стала интересной.

Я отпускаю ее волосы, позволяя светлой пряди высвободиться из моего указательного пальца. Райли отпускает руку и делает шаг назад. 

— Держись от меня подальше, Беннеттт.

Я поднимаю руку, ту, в которой держу клементину, в притворном приветствии. 

— Пусть наши пути больше никогда не пересекутся.

Ее карие глаза с тревогой скользят по моему лицу, прежде чем она выпрямляет спину и уходит. Положив в рот еще один кусочек клементина, я лениво жую, наблюдая, как ее задница раскачивается взад и вперед в желтом платье.

Ага.

Пусть наши пути больше никогда не пересекутся, Немезида.

ГЛАВА 8

Райли - 16 лет

Я в ярости.

Доктор Бэйли говорит, что когда гнев гноится, мы начинаем искать виноватого. «Гнев — это мелкий дьявол на твоем плече, напоминающий тебе о твоих собственных страданиях», — говорила она мне во время нашего еженедельного приема у психотерапевта. Она сказала мне думать за пределами гнева, который держит меня в плену, смотреть за пределы слабости, которая меня ловит.

Но сейчас я не могу этого сделать.

Кем себя считает Колтон Беннетт? Сравнить меня с мертвым воробьем со сломанным крылом. Он ничего обо мне не знает. Но я знаю, почему он сделал это сравнение. Птицы обычно свободные существа. Но Колтон косвенно напомнил мне, что я в клетке — побежденный воробей. Что такое птица без крыльев? Какая птица не умеет летать?

Мертвая птица.

Мертвый воробей.

Умирающая Райли.

Мои кулаки сжимаются, когда я вспоминаю его насмешки.

Должен сказать, как ты облевала дорогие туфли своего отца, сделало мою ночь более интересной.

Я знала, что мое падение стало развлечением для многих людей. Но услышав это из уст этого придурка Беннета, я одновременно злюсь и чувствую себя униженной.

Я вбегаю в свою комнату и запираю за собой дверь. Слава Богу, я ни с кем не делю свою комнату. Моя двуспальная кровать аккуратно заправлена, а в моей комнате нет ни пылинки, она безупречна. У нас есть уборщица, которая приходит два раза в неделю, но поскольку здесь, в реабилитационном центре Сент-Лукас, делать особо нечего, я трачу время на уборку каждой крошечной щели в своей комнате. Уборка помогает сохранять ясность ума.

Я не задумываюсь, когда убираюсь.

Когда я убираюсь, меня не охватывает чувство стыда или вины.

Мои глаза бегают по комнате, как сумасшедшая, ища что-нибудь — что-нибудь, что можно сломать. Я так зла, мне хочется, мне надо что-то ломать. Врываясь в соседнюю ванную, я останавливаюсь только тогда, когда ловлю свое отражение в зеркале.

Потому что птица потеряла желание выжить. Вот почему ты мне это напоминаешь.

Бледное лицо, красные глаза от слез ярости и покрасневшие щеки. Ужас поглощает меня до такой степени, что меня начинает тошнить, но я проглатываю его.

Мои длинные светлые волосы растрепаны и слегка спутаны на ветру, и я пробегаю пальцами по волнистым прядям. Моя мама никогда не позволяла мне стричь их короче моей обычной длины до талии. Раньше я очень гордилась своими волосами. Длинные, шелковистые и естественно волнистые. Совершенно незнакомые люди делали мне комплименты.

Но потом я вспоминаю, как Колтон накручивал мои волосы на палец и дергал их. Как он так легко, так уверенно протянул руку и коснулся моих волос, как будто имел на это полное право.

Горечь наполняет мои легкие, и я с шумом роюсь в своих ящиках в поисках косметички. Когда я впервые приехала сюда месяц назад, мне ничего не разрешили, кроме нескольких вещей в моей сумке. Никаких электронных устройств и ничего острого не допускалось.

Но затем, после трехнедельного разговора с доктором Бэйли, она убедилась, что я не склонна к суициду. Поэтому некоторые ограничения постепенно были сняты. Два дня назад мне разрешили оставить себе кусачки для ногтей и крошечные ножницы для личного ухода.

Я беру черные ножницы, лежащие на дне моей косметички. Мое сердце почти болезненно колотится в груди. Стук. Стук. Стук.

Я все еще чувствую его теплое дыхание на своей щеке, пока он говорил, насмехаясь надо мной. Он испачкал мои волосы, прикоснувшись к ним. Он запятнал то, чем я раньше очень гордилась. Единственное, что я считала в себе красивым.

Колтон Беннетт запятнал единственное хорошее, что осталось во мне. С его опрометчивыми словами и неосторожными прикосновениями.

Это был мертвый, упавший воробей. Ты умирающая, падшая принцесса. Слабая добыча в мире, наполненном опасными тварями.

Поднеся острый кончик к волосам, я рассмотрела светлые пряди. Я не позволяю себе обдумывать свои действия.

Яд скользит по моим венам, как кислота, сворачиваясь под моей плотью и гноясь в порах. У меня перехватывает дыхание, и тело содрогается от болезненного рыдания.

Резать. Резать. Резать.

Я небрежно стригу волосы.

Голос моего отца эхом раздается в моих ушах. Ты уезжаешь сегодня вечером. Переоденься, собери сумку и убирайся с моих глаз, Райли.

Резать. Резать. Резать.

Я до сих пор слышу насмешки Джаспера. Ты упала так низко, что даже не можешь подняться обратно. Оглянись вокруг, Райли. Ты теперь шутка.

Резать. Резать. Резать.

— Ты больна, — сказала моя мать с отвращением в голосе.

Резать. Резать. Резать.

Ножницы выпадают из моей руки и с грохотом падают на стойку. Волосы заполняют раковину, некоторые упали на пол в ванной. Мое сердце учащается, и в подложке живота возникает опасная дрожь. Но я отгоняю эту мысль.

Исчезли мои красивые волосы длиной до пояса. Они растрепаны и неровны, их длина теперь чуть ниже подбородка. Что-то в затылке подсказывает мне, что нужно исправить это, привести себя в приличный вид. Чтобы отрезать неровные части и сделать их ровными.

Я почти представляю себе неодобрительный взгляд матери и уничтожающий взгляд отца. Месяц назад я бы изо всех сил старалась сделать что-нибудь, чтобы доставить им удовольствие.

— Уже не так красиво, да? — Я шепчу себе, все еще глядя на свое отражение.

Я отталкиваюсь от раковины и иду обратно в спальню. Ныряя под одеяло, я сворачиваюсь калачиком на кровати и закрываю глаза.

Прямо сейчас — впервые я чувствую себя свободной.

Свободный от ожиданий моих родителей и жестких стандартов мира.

Моя ценность не будет оцениваться исключительно по тому, что они видят.

Мне не обязательно быть идеальной.