Русская дива - Тополь Эдуард Владимирович - Страница 112

63

Через час Рубинчики стали, как все — смирившейся еврейской семьей на ночной привокзальной площади в холодной и снежной белорусской ночи, посреди враждебной страны, которая закрыла перед ними все двери и окна, а если и открывала их, то только для того, чтобы вырвать еще несколько сот рублей, двинуть кулаком в морду или подсыпать ДДТ в детскую кашу.

Согревая дыханием сына, завернутого в одеяло, Рубинчик поймал себя на том, что мысленно уже давно молится Богу: «Только спаси детей! Ничего не надо — только спаси детей! Господи, спаси детей! Спаси детей!» — и раскачивается взад и вперед, как старые евреи в московской синагоге и как все его предки во время молитвы. Кто знает, может быть, именно благодаря такой же молитве своего отца и он остался жив в том роковом 1941 году.

А рядом, в соседней группе людей, какой-то пожилой мужчина с деревянной культей вместо левой ноги занимал своих соседей рассказом:

— Вы представляете, что такое собраться за восемь дней? Главное, у нас нужно со всех прокатных бюро принести в ОВИР справки, что ты им ничего не должен! Но это же Минск — 28 прокатных пунктов по всему городу, а я инвалид войны и после инфаркта. То есть я вам скажу между нами: это наша вина, еврейская. Брали, понимаете, перед самым отъездом радиоприемник или велосипед напрокат, совали в багаж и — поехал он со всеми делами в Израиль! Так несколько приемников и уехало. Или телевизоров — я знаю? А КГБ много не надо, им только дай зацепку: «Ага, жиды, теперь мы дадим вам перцу! Гоните справки со всех прокатных пунктов!» И в таких условиях они мне дают восемь дней на сборы. А почему? Потому что я шесть лет в отказе, но тихо не сидел, нет! У нас была группа активистов-сионистов во главе с полковниками Давидовичем и Овсищером. Про Давидовича вы, конечно, слыхали — герой войны, командир полка и написал книгу «Отпусти народ мой!», ее по «Голосу Израиля» все время читают. Ну, они ему за это — что вы! Звания лишили, пенсии лишили, у него инфаркт — «скорая» его отказывается везти, такой у них приказ: не лечить Давидовича! А Овсищер был, между прочим, во время войны командиром авиационного полка, летчиком-истребителем, и к самому Паулюсу летал нашим парламентером от Ставки Верховного Главнокомандующего! Можете себе представить — таких ребят эти долдоны посадили в отказ! Ну? Так они этим антисемитам такие фокусы устраивали — ой-ой-ой! Ничего не спускали! Как антисемитская статья в газете — так протест! Как антисемитская книга — снова протест! Сто подписей, двести подписей, пятьсот подписей собирали! Помните, книга вышла «Осторожно: сионизм!»? — протест! «Проповедь расизма и разжигание национальной вражды» — письмо в ООН, Брежневу и американскому конгрессу! Я тоже подписал. Сначала я боялся, честно вам скажу. Думаю: как можно так открыто? Ведь сгноят в отказе! А потом думаю: ладно! Если я с фашистами за Россию воевал, в девятнадцать лет уже батальоном командовал, то с КГБ за Израиль тем более повоюю! И между прочим, все западные газеты наше письмо напечатали. Шум, скандал, КГБ Давидовичу и Овсищеру телефоны отключили. И тогда они приходят ко мне, Давидович и Овсищер, ага, и говорят: «У нас отключили телефоны, а через пару дней День независимости Израиля. Так мы хотим с твоего телефона позвонить в Израиль, передать Эшколу поздравление для израильского народа. Ты не боишься?» Я говорю: «Вы, конечно, полковники и Герои Советского Союза, но и я капитан. Звоните!» «Только имей в виду, — говорят, — будут у тебя неприятности. После этого звонка, можешь не сомневаться, телефон у тебя отключат». Я говорю: «Пожалуйста, ребята, звоните!» И они позвонили премьер-министру Израиля!..

— У них был номер израильского прэмьер-министра? — громко удивился голос с кавказским акцентом.

Рубинчик, прервав свою молитву, посмотрел в сторону говорящих. Два усатых и грузиноликих еврейских великана Каташвили, которые выбросили его когда-то из московской синагоги, расположились рядом с минчанином на груде роскошных кожаных чемоданов и попивали ямайский ром из бутылки с яркой этикеткой. На них были настоящие кавказские бурки и мохнатые бараньи папахи. А инвалид-минчанин поправлял одеяло на своем спящем внуке, пил чай из термоса и продолжал беседу:

— Конечно, был! Ну, не самого Эшкола телефон, не домашний, а его канцелярии…

— И вас соединили? — снова удивился один из грузиноевреев.

— Сначала прервали, — сказал рассказчик. — Как только Давидович начал читать текст поздравления: «Премьер-министру государства Израиль господину Эшколу! От евреев города Минска. Поздравляем с Днем независимости, желаем собрать всех евреев на нашу историческую родину…» — сразу: стоп! разъединили! Начинаем звонить: почему разъединили? «Техническая неисправность, подождите!» Ясное дело: они ж не знали, куда они соединяют. Может, это моей тещи номер? Ну а как услышали текст, до них и дошло. Я взял трубку и говорю: «Вы что, забыли включить магнитофон? Так включите, мы подождем. Включите и записывайте: мы поздравляем народ Израиля с праздником независимости. Сколько вам надо времени? Мы подождем, тэйк ё тайм!..»

Грузиноевреи захохотали, на их смех подошли еще люди. А рассказчик сказал:

— Потом слышу: «Можете продолжать!» И мы продолжаем чтение. Но, конечно, час не прошел, как мне отключили телефон, а на другой день вызвали в КГБ. Я им говорю: «А в чем дело? СССР признал государство Израиль еще в 48-м году! Громыко признал на сессии ООН — одним из первых! Это же история!» Я, говорю, то выступление Громыко наизусть знаю, хотите я вам почитаю? Они говорят: «Не надо ничего читать, идите!»

Вокруг опять засмеялись.

— Нет, в самом деле! — воскликнул рассказчик, польщенный вниманием собравшихся. — У меня по еврейской тематике столько материала собрано! Я все нашим отказникам оставил. Тем более, что я все равно все наизусть знаю. Они думают, что, если они не дают нам старые книги вывозить, мы забудем, что про нас Максим Горький в 19-м году написал? Пожалуйста!

Тихо падал снег. В полумраке ночи, при желтом свете лишь двух уличных фонарей, освещавших памятник Ленину, евреи стягивались все ближе к этому минчанину, а он громко шпарил наизусть всю статью Максима Горького «О евреях», которая не включена ни в одно советское издание его сочинений.

Люди подтаскивали сюда свои чемоданы и узлы, приносили своих детей, завернутых во все, что у них было теплое, и какую-то еду, и термосы с чаем, и коньяк, и водку, припасенные в дальнюю дорогу. Они окружили минчанина с его взрослой дочерью и спящим внуком, и сидящих рядом еврейских богатырей Каташвили, и Рубинчика с его женой и детьми. И хотя тут не было костра, поскольку милиция запрещала разводить на площади костры, людям казалось, что здесь, возле этого рассказчика, им становится теплей от слов хотя бы одного русского писателя — не антисемита:

Неля стала вынимать из дорожной сумки какие-то пакеты с едой, и вмеcте с этими пакетами у нее в руках оказалась завернутая в газету обувная щетка.

— Что это? — негромко спросила она Рубинчика. — Зачем ты это везешь?