Русская дива - Тополь Эдуард Владимирович - Страница 111

62

К вечеру Рубинчик прошел все, что прошли прибывшие до него эмигранты. Тщетные поиски хоть какой-нибудь информации о процедуре пересечения границы. Вынужденная уплата грузчику Стаху четырехсот рублей только за запись на завтрашний таможенный досмотр. («Яуреи, вы уси уидэтэ! — вещал этот Стах на ломаном русско-украинско-белорусском диалекте, возникая откуда-то с тылов вокзала и успокаивая толпу, бурлящую у закрытых дверей таможни. — Уси поидэтэ абы гроши! Маете гроши — поидэтэ! Нэ маетэ — почивайтэ!») А после взятки этому Стаху — снова тщетная очередь за билетами до Вены, потому что через Варшаву ехать нельзя, там при спешной пересадке с поезда на поезд польские грузчики-антисемиты отнимают всю валюту и еще разбивают ваши чемоданы, чтобы вещи выпали, а собирать эти вещи вам некогда — поезд уходит. И уже к пяти часам, к сумеркам, — последние безуспешные попытки снять в Бресте комнату хотя бы для Нели и детей. И дело было не столько в баснословной стоимости этих комнат, сколько в распространившихся среди эмигрантов сведениях об опасности таких ночлегов. У одного эмигранта во время такого постоя украли все деньги, и человеку даже некогда было заявить в милицию — спешил на поезд до Вены. У второго вытащили из чемоданов все ценные вещи, и он только во время таможенного досмотра увидел, что в его чемодане вместо фотоаппарата утюг, а вместо меховой шубы — драная телогрейка. У третьих хозяева-антисемиты подсыпали детям в манную кашу не то дуст, не то толченое стекло, а в Варшаве их даже в больницу не приняли. А какая-то семья вообще пропала…

Никто не знал, достоверны ли эти слухи, или это городские власти пытаются пресечь нелегальную сдачу комнат в аренду жителями Бреста, или эти слухи распространяют обитатели коммунальных квартир из зависти к большим доходам владельцев частных домов. Но как только Неля услышала про толченое стекло, она сказала Иосифу:

— Ни в какую квартиру мы не поедем, даже в хоромы!

— Но в гостиницу нас не возьмут, у нас нет паспортов!

— Значит, будем ночевать здесь.

— На морозе? Ты с ума сошла! Минус пять градусов!

— Люди ночуют, — сказала Неля и стала вынимать одежду, простыни, одеяла — все теплое, что она, слава Богу, запихала в дорожные чемоданы.

— Давай снимем комнату, и я не буду спать ни минуты! Буду сидеть над вами, как часовой.

— Из тебя часовой! — усмехнулась Неля. — Это Белоруссия! Убьют по башке лопатой. Тебя не жалко, но детьми я рисковать не буду. — И стала раскладывать пустые чемоданы топчаном, как делали все эмигранты на привокзальной площади.

Рубинчик знал Нелин характер — если она ожесточалась, спорить с ней было бесполезно, она могла сунуть руки в огонь и держать их там из принципа. Дети, уже изрядно промерзшие, с разом засопливившимися носами, удивленно смотрели на свою мать.

— Мама, я тут спать не буду, — заявил Борис. — Я хочу домой. Дома тепло.

— Папа, а если звери придут? — спросила Ксеня.

— Я сейчас вернусь! — Рубинчик, перешагивая через чемоданы и узлы эмигрантов, решительно пересек еврейский табор, протиснулся сквозь толпу к закрытой двери вокзала и громко застучал в нее кулаком.

— Еще один! — недовольно сказал в темноте женский голос.

— Сейчас по шее схлопочешь, этим все кончится. Лучше прекрати, — посоветовал мужской.

Но Рубинчик продолжал стучать, в нем еще сохранился апломб московского журналиста, перед которым не так давно были открыты все двери и ради которого даже взлетали вертолеты полярной авиации. Наконец открылась и эта дверь, в ней стоял молодой милиционер. Он был ростом с Рубинчика, скуластый и прыщавый, с косой челкой на узком лбу.

— В чем дело? — спросил он. За его спиной в полутемном зале ожидания Рубинчик увидел густое скопище эмигрантов — люди спали на скамейках, на полу, на подоконниках. Но все же там еще было какое-то место.

— Я журналист, — сказал Рубинчик и показал свое удостоверение члена Союза журналистов. — Вы не имеете права держать детей на улице! Я хочу видеть дежурного по вокзалу!

Он не успел закончить, как милиционер стал закрывать дверь. Но Рубинчик, взбешенный таким презрением этого мальчишки, сунул ногу меж дверей и ухватился за нее двумя руками, не давая закрыть.

— А ведь в морду дам, — миролюбиво сказал милиционер.

— Дай! — сказал Рубинчик.

И в тот же миг сильный тычок кулаком в нос послал его в нокдаун. Рядом охнули женщины, мужской голос сказал: «Я ж предупреждал!» Но — непонятно, каким образом, — Рубинчик не убрал ногу из щели и не оторвал руку от двери.

— Лучше отпусти, — снова сказал милиционер тем же миролюбивым тоном. — А то щэ вдарю, сильней.

Чувствуя, что из носа потекло что-то теплое, Рубинчик тем не менее сказал:

— Вы не имеете права! Дети на улице…

И услышал рядом голоса поддержки: «Мародеры!.. Хуже фашистов!.. Они нарочно устраивают тут нам соковыжималку, чтобы выжать последнее!..»

— Ты яврей? — вдруг громко спросил милиционер у Рубинчика, перекрывая ропот толпы.

— Ну и что? — запальчиво ответил Рубинчик. — Детей вы не имеете права морозить!

— А у евреев союз с Богом. Он вас согреет, — усмехнулся милиционер и вдруг сильным боксерским ударом в скулу буквально отшвырнул Рубинчика от дверей. — Пошел на фуй! — заключил он, но не закрыл дверь, а сказал охнувшей толпе: — И цыть! Кто шуметь будет, вообще не уедет! Ясно?

Евреи тут же затихли. Какая-то старуха склонилась в темноте над Рубинчиком, стала утирать кровь с его небритого лица. Какой-то толстяк, осторожно отставив футляр виолончели, покопался в грязном сугробе, набрал изнутри чистого снега и посоветовал: «Приложите ему к носу. Холод сосуды закроет». И еще несколько человек суетливо открывали свои чемоданы и дорожные сумки и доставали бинты, тампоны, йод…

Перехватив воздух окровавленным ртом, Рубинчик открыл глаза. Вокруг стояли люди, которых он встречал в поезде, в брестской привокзальной толчее.

— Я же вам сказал: не надо их трогать, — заметил какой-то бородач, грея в объятиях худенькую блондинку.

— А насчет Бога он абсолютно прав, — сказал голубоглазый мужчина с двумя рослыми детьми. — Если Бог нас не выдаст, то и антисемит не съест.

Толпа засмеялась, послышались новые шутки:

— Это как в том анекдоте. Еврей приходит к Богу и просит: «Господи, сделай меня гоем!..»

Тут пришла Неля с детьми.

— Папочка! — закричала Ксеня и бросилась к Рубинчику.

— Подожди, не испачкайся. — И Рубинчик предупредительно вытянул руку, чтобы Ксеня не измазалась в его крови. И встал.

— Доигрался! — презрительно сказала Неля и, встретив прямой взгляд голубоглазого левита, подхватила на руки сына и ушла, не оборачиваясь, назад, к своим чемоданам, на которых она соорудила для детей нечто вроде спального мешка.

Рубинчик пошел за ней, дочка держалась за карман его куртки, говоря:

— Папа, мне тут страшно. Поедем домой. Ну, пожалуйста!

Он обнял ее одной рукой:

— Ничего, дочка. Не бойся. Я с тобой.

— А почему тебя били?

Он промолчал, он не знал, что ей сказать.

— Папа, а почему мы евреи? Я не хочу быть еврейкой. Евреев все не любят и бьют.

— Не все, дочка. Есть страны, где евреи самые сильные.

— А мы туда едем?

— Конечно.

— А это далеко?

— Теперь уже близко.

— А тебя больше не будут бить?

— Нет, дочка. Не бойся.

Она прижалась головой к его бедру:

— Папочка, я тебя очень люблю.

«Господи, — подумал Рубинчик, — как она повзрослела — всего за одни сутки!»