Дикие сердца (ЛП) - Джессинжер Джей Ти - Страница 43

Он включает душ.

Он там надолго.

Целую неделю после этого он почти не смотрит на меня.

Каждую ночь он спит сидя в кожаном кресле в углу спальни.

Он рубит дрова топором, как будто казнит приговоренных к смертной казни членов королевской семьи.

Он отправляется на охоту в лес, исчезая на несколько часов. Он возвращается с лосем, олениной и кроликом, которых он мастерски освежевывает и разделывает, пока я наблюдаю, очарованная и испытывающая отвращение.

Он готовит нам еду, варит кофе, моет посуду, поддерживает огонь в каминах, ремонтирует протекающую раковину, моет полы, чистит свое оружие, ремонтирует доску на крыше, проводит инвентаризацию припасов, ездит в город пополнить запасы консервов и всякой всячины, убирает снег с крыльца, бреет опасной бритвой под челюстью, чинит провисший подоконник и выполняет дюжину других задач с такой абсолютной компетентностью, что у меня такое чувство, будто я получаю мастер-класс по искусству мужественности.

И каждую ночь он купает меня.

То, что начиналось как упражнение в унижении, родившееся по необходимости, потому что мы не могли намочить мои швы, постепенно превращается во что-то другое.

Что-то интимное.

Это становится ритуалом, о котором мы никогда не обмениваемся ни словом. По вечерам после ужина, когда он убирает посуду, а я чищу зубы, он наполняет ванну, снимает с меня очки, затем раздевает меня.

Я лежу обнаженная в теплой воде с закрытыми глазами, чувствуя, как его руки скользят по моему телу, и слушая, как он говорит.

Всегда, всегда на русском.

Прикосновения чувственны и глубоко расслабляют, но никогда не сексуальны. Он как будто запоминает мое тело своими руками, рисует кончиками пальцев все мои изгибы и углы, запечатлевая меня в памяти.

Одуревшая от удовольствия, я пассивно лежу в ванне, пока его мыльные пальцы скользят по моей коже.

Позже, в одиночестве в постели, я сгораю.

Я не могу отрицать свою физическую реакцию на него, то, как он заставляет меня болеть и дрожать. И я знаю, что он тоже хочет меня. Доказательства этого повсюду в нем. От его пылающих взглядов за завтраком до стиснутой челюсти, когда я подхожу слишком близко к выпуклости за ширинкой его джинсов, когда он вытирает мое тело после ванны, его желание очевидно.

Но он держит ее под замком и цепями, а ключ выбрасывает.

Он больше не ложится со мной в постель.

Он больше не произносит это слово на букву "F".

Он не целует меня.

За исключением банного ритуала, он обращается со мной как со своей пациенткой. Он проявляет живой интерес к тому, как я выздоравливаю, каждый день спрашивает меня об уровне моей боли и проверяет, достаточно ли я ем и принимаю лекарства, но в остальном он отстранен.

Клинический.

Холодный.

Я много думаю о том, как он сказал, что несет ответственность за меня, поскольку я получила пулю за него. Я думаю о том, как сильно он пытается сохранить эмоциональную стену между нами, как он раскрывается только на языке, который я не могу понять.

Больше всего я думаю о битве, которую он, очевидно, ведет сам с собой, каждый раз, когда смотрит на меня.

Он не может примирить то, что Деклан сделал с его братом, с тем, что я сделала для него.

Он не понимает, как кто-то, кого он считает своим врагом, может называть его другом.

И он невероятно противоречив в своем желании.

Он и хочет меня, и не хочет. Это очевидно тысячью разных способов.

И постепенно я начинаю понимать, что когда он ответил — столько, сколько потребуется на мой вопрос, как долго он будет держать меня здесь, он имел в виду столько, сколько ему потребуется, чтобы все это обдумать в своей голове.

Я думаю, что самым большим препятствием в его развитии является мой постоянный отказ умолять его отпустить меня.

Отказ — неподходящее слово.

Это больше похоже на незаинтересованность.

К моему глубокому удивлению, я обнаружила, что мне здесь нравится.

Мне нравится чистый воздух и тишина. Мне нравится видеть миллион звезд ночью. Мне нравятся простые ритуалы приема пищи, ванны и отхода ко сну, когда По каждые несколько дней стучит клювом в окно за угощением.

Я даже не возражаю, когда Малу приходится оставлять меня на часы, а иногда и на дни, чтобы отправиться в город, потому что я обнаружила, что мне нравится гулять одной по лесу, когда солнце светит мне в лицо, холодный воздух обжигает щеки, а приятный хруст замерзших сосновых иголок под ногами составляет мне компанию.

Мне нравится хижина, которую он и его покойный брат построили своими руками.

Больше всего мне нравится то что, у меня есть время подумать.

Я никогда особо этим не занималась, по правде говоря. Я училась, работала и все свободное время проводила перед экраном, отвлекая себя. Заглушая свои чувства.

Некоторые люди едят, когда у них депрессия. Некоторые люди пьют, или принимают наркотики, или занимаются сексом с незнакомцами. Я справлялась с эмоциональной болью, постоянно сидя на диете из социальных сетей и видеоигр и притворяясь, что ее нет.

Сейчас это кажется таким очевидным.

Я была одинока.

В городе с населением почти в миллион человек я всегда чувствовала себя одинокой.

Но здесь, у черта на куличках, в компании только вороны и убийцы, я не чувствую себя одинокой.

Я чувствую себя в безопасности.

Я чувствую удовлетворение.

Иногда мне кажется, что эта пуля была лучшим, что когда-либо случалось со мной.

— Я уйду ночью.

Я поднимаю взгляд от яичницы. Мал сидит за столом напротив меня, смотрит в свою тарелку, передвигая по ней еду вилкой.

— На одну ночь?

Он кивает. — Я ухожу сразу после завтрака.

— Хорошо.

Он поднимает на меня взгляд. В утреннем свете от его вида захватывает дух. Его светлые глаза цвета тонкого нефрита.

— Как твоя боль?

Я улыбаюсь. Он спрашивает меня об одном и том же каждое утро. — Все почти прошло, если только я не попытаюсь что-нибудь поднять.

Его темные брови хмурятся. — Зачем тебе пытаться что-то поднять? Тебе следует попросить меня.

Это заставляет меня улыбаться шире. — Мне полезно заставлять себя двигаться дальше.

Его хмурый взгляд становится еще более хмурым. — Нет, это не так. Ты можешь пострадать.

Я на мгновение задерживаю на нем взгляд, затем тихо говорю: — Наклоняться, чтобы что-то поднять, далеко не так опасно, как то, что делаешь ты.

— Я профессионал. Ты ранена. Это две совершенно разные вещи.

Его тон напряженный. Я мгновение изучаю его лицо. Оно тоже напряженное, как и его плечи.

— Что случилось?

— Ничего.

— С каких это пор ты лжешь мне?

Он огрызается: — Поскольку я твой похититель.

Он в отвратительном настроении, но я не знаю, что его так разозлило. Я откладываю вилку, откидываюсь на спинку стула и принимаюсь за него.

— Перестань пялиться на меня. Он засовывает в рот вилку с яичницей.

— Почему ты расстроен, Мал?

— Я не расстроен.

Он сердито жует. Я практически слышу, как он сжимает коренные зубы.

— Хорошо. Я что-то натворила?

Он сглатывает, глядя на меня горящими глазами и стиснув зубы. — Почему ты не попросила меня отвезти тебя домой?

Это, снова. Как будто у меня есть логичный ответ. — Если бы я знала?

Это, кажется, разозлило его еще больше. — Это был не мой вопрос.

— Я знаю. Это было мой.

Он смотрит на меня, шумно дыша. С таким видом, как будто он контролирует себя только с помощью огромной силы воли, он говорит: — Паук все еще в Москве.

Пораженная этой новостью, я храню молчание.

— Я видел его. Я накачал его наркотиками. Я угрожал убить его, если он не уедет. Он все равно остался. Ты понимаешь, что это значит?

Мое сердце подскакивает к горлу. Я прижимаю руку к груди и в ужасе смотрю на него. — Ты накачал его наркотиками? Почему?