От тьмы – к свету. Введение в эволюционное науковедение - Даниленко Валерий Петрович - Страница 29

С. Тулмин пишет в этой же статье: «Какие из реальных интеллектуальных изменении в науке были так глубоки, как куновские “революции”? Единственным примером из истории науки трёх последних столетии, который Кун имел основания привести в своей книге, был переход от классической физики Галилея, Ньютона и Максвелла к физике Эйнштейна и квантовой теории» (там же).

Выходит, что в физике было не четыре революции, как утверждал Т. Кун, а лишь одна единственная. Можем ли мы в таком случае придавать большое значение теории Т. Куна о научных революциях? Нет, не можем. Их объяснительный потенциал очень невысок.

Такой была позиция С. Тулмина. Эта позиция тоже весьма уязвима. Всё дело в числе революций, которые тот или иной историограф науки обнаруживает в исследуемой им науке. Чем больше он их насчитает, тем больше значимость теории Т. Куна. В конечном счёте вопрос о её ценности в науковедении упирается в критерии для определения научной революции. Только один критерий здесь является общим для всех наук: революция в науке – это коренной переворот в прежних представлениях о предмете исследования. Что касается других критериев, то они специфичны в каждой из них. Кроме того, личностный фактор здесь тоже имеет место.

Я хочу привести в связи с этим свой опыт выделения революций в истории европейской лингвистики.

В истории европейского языкознания, по моему мнению, произошло четыре научных революции: две – в рамках ономасиологического направления (с точки зрения говорящего) и две – в рамках семасиологического направления (с точки зрения слушающего).

Первую революцию в рамках ономасиологического направления в европейском языкознании, идущего от модистских грамматик позднего средневековья (Петра Гелийского, Роберта Килвордби, Томаса Эрфуртского и др.), совершили в

XVII веке авторы грамматики Пор-Рояля – Антуан Арно и Клод Лансло. Приблизительно на три пятидесятилетия они утвердили в европейской грамматике синхронизм и универсализм (предполагающий, что все языки отличаются друг от друга только своей звуковой стороной). Основоположники индоевропейской компаративистики, таким образом, направляли критическое острие своего диахронизма как в адрес семасиологических (Ш. Мопа, Ю. Шоттеля, Й. Готшеда и др.), так в адрес и ономасиологических грамматик Нового времени (Н. Бозэ, Ц. Дюмарсэ, Э. Кондильяка, Дж. Хэрриса, Й. Майнера, Й. Аделунга и др.).

Вторую революцию в рамках ономасиологического направления в европейском языкознании совершил в первой трети XIX века Вильгельм фон Гумбольдт. В его концепции, как и в грамматике Пор-Рояля, господствует ономасиологизм, однако суть его революции в истории лингвистической науки состоит в открытии и глубоком обосновании языкового идиоэтнизма. Не отрицая универсального компонента в содержательной стороне языка, он, в отличие от авторов грамматики Пор-Рояля, а также и всех других языковедов, включая компаративистов, сумел увидеть в каждом языке носителя особого мировидения. Тем самым он предвосхитил концепцию языковой картины мира у неогумбольдтианцев в ХХ веке.

Первую революцию в рамках семасиологического направления в европейском языкознании, идущего от александрийцев и их римских последователей (Дионисия Фракийского, Аполлония Дискола, Элия Доната, Присциана и др.) совершили в начале XIX века основоположники индоевропейской компаративистики – Франц Бопп, Якоб Гримм и Расмус Раск. В результате этой революции на смену традиционной семасиологической грамматике, направленной в эпоху Возрождения и Новое время на описание современных языков (у Рамуса, Санкциуса, Ш. Мопа, Б. Джонсона, У. Уолкера, Ю. Шоттеля, Й. Готшеда и мн. др.), пришло сравнительно-историческое языкознание. Его диахронический компаративизм был унаследован в XIX веке, с одной стороны, А. Шляйхером, а с другой, младограмматиками (К. Бругманом, Б. Дельбрюком, Г. Остхофом и др.).

Вторую революцию в рамках семасиологического направления в европейском языкознании совершил в начале ХХ века Фердинанд де Соссюр. Младограмматический диахронизм он заменил на системно-языковой синхронизм. С помощью последнего он стремился выяснить истинный и единственный объект лингвистики, в качестве которого он провозгласил в конечном счёте язык в себе и для себя, резко отграничив его от речи. Структурный семасиологизм и синхронизм Ф. де Соссюра был унаследован в первой половине ХХ века представителями структурализма – Л. Ельмслевым, Н. С. Трубецким, Л. Блумфильдом и др.

В XIX в., таким образом, в европейской лингвистике на положение господствующих выдвинулись две научных парадигмы – бопповская и гумбольдтианская. В ХХ в. место первой из них заняла соссюрианская парадигма. Соссюрианская и гумбольдтианская парадигмы господствуют в европейской лингвистике до сих пор. Ф. де Соссюр и В. Гумбольдт и до сих пор остаются здесь самыми яркими звёздами на лингвистическом небосклоне. Теория первого доминирует в рамках семасиологического направления в европейской лингвистике, а теория другого – в рамках ономасиологического направления.

Я привёл этот фрагмент из своих лингвистических работ неслучайно (см., например, статью «Четыре революции в истории европейской лингвистики» в книге «Дисциплинарно-методологический поход в лингвистике» на стр. 427–432). На своём опыте я вполне убедился в плодотворности теории Т. Куна. Она намного полезнее, чем о ней думал С. Тулмин. Она помогает выделить в истории той или иной науки ключевые фигуры, труды которых действительно сыграли эпохальную роль в истории этой науки. Всё дело только в том, чтобы не ошибиться в определении таких фигур.

Проблему научных революций активно обсуждали главным образом на материале истории физики, но применить идеи Т. Куна к описанию истории других наук охотников до сих пор маловато. Какие революции произошли, например, в истории этики или политологии?

Отбор

Решающую роль в отборе научных теорий играет борьба за их существование в науке. На центральное положение в своей книге С. Тулмин выдвинул борьбу не между отдельными учёными и не критерий истинности по отношению к соперничающим теориям, а борьбу между должностными («профессиналь-ными», «институциональными») авторитетами в науке. Эти авторитеты занимают высокие должности в тех или иных научных организациях. Сами они, как правило, не разбираются в тонкостях теорий, между которыми идёт борьба за существование, однако именно они в конечном счёте и решают, какой теории следует отдать предпочтение.

С. Тулмин, таким образом, стал рассматривать главным местом борьбы за существование той или иной теории не науку как таковую, а институциональное окружение, в котором эта теория волею судьбы оказалась.

В конкурентной борьбе между соперничающими теориями и идеями, по С. Тулмину, побеждают в конечном счёте не те теории и идеи, которые в большей мере приблизились к истине, а те, которые нашли поддержку у должностных авторитетов. Что же касается их подчинённых, то они, как правило, помалкивают.

С. Тулмин пишет: «Конечным источником той власти, которой располагают должностные лица в научной специальности, является молчаливое согласие их коллег по профессии, работающих в одной и той же дисциплине» (Тулмин С. Человеческое понимание. М., 1984. С. 277).

Это не значит, что роль самих авторов в борьбе за существование их теорий С. Тулмин полностью игнорирует. Они должны бороться за свои идеи. Не игнорирует он и поддержку «дисциплинарных» авторитетов. Их слово оказывает влияние на позицию должностного авторитета, однако последнее слово остаётся все равно за начальством. При этом это слово далеко не всегда может оказаться на стороне лучшей теории, поскольку начальство сплошь и рядом ориентируется не на чисто научные интересы, а на свои собственные, которые могут быть очень далеки от науки.

Но может ли эта привычная картинка поменяться на другую – более гармоничную? По крайней мере, в теории, а иногда и на практике – да. Вот как её рисует С. Тулмин: «В таком случае проблема состоит в том, чтобы дать исторически убедительное объяснение науки, которое рассматривает и профессиональную, и личностную точки зрения, которое раскрывает, как взаимодействуют интеллектуальные факторы и как отдельные учёные и научные институты, преследуя свои собственные интересы, в то же время могут содействовать “общему благу” коллективных дисциплин» (там же. С. 267).