Дом и война маркизов короны - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 74

Только что Хоггроги умирал, раздавленный божественным грузом и собственным упрямством, а вдруг снова силы вернулись к нему, и опять он свеж и бодр, но вот только впервые в жизни повержен…

— Видишь, смертный, всему на свете есть предел: и силам, и жизни, и, вероятно, Времени самому. И мне. Знание сие — тяжкий груз для смертного, под стать испытанному только что. Вот тебе твой оберег для сына, возвращаю, и помни мои слова: если так случится, что грянет сия неведомая беда, Морево оно там, или еще как его назови… грянет, и ты, вместе с другими избранными, примешь грозу на себя, в защиту мою, и уцелеешь — я подумаю, как расковать проклятие рода вашего, для тебя и потомков твоих. Полагаю, что легко сумею. Я бы и сейчас сумела, но тебе придется подождать, пока я этого захочу. Поди сюда, мой мальчик, я тебя обниму. Старуха дотянулась, поцеловала в щеку склонившегося к ней Хоггроги… и исчезла.

А маркиз тотчас же забыл и сон, и разговор, помнил только обретенную решимость — лицом к лицу встретить возможную беду вселенскую и устоять перед нею, и отбить ее прочь! И если все получится как надо… что-то такое свершится очень и очень хорошее!.. Обещано. Ух, какие странные и долгие сны он видел! Хоггроги даже дыхание придержал, в попытке вспомнить нечто очень и очень важное из сна… Эх! Зацепилось, почти что… и ускользнуло. И все, и день набежал, свежим ядреным ветерком дунул в лицо и выветрил из головы последние остатки сонной одури.

— Все спокойно? Событий не было, сами не спали?

Сенешали переглянулись нерешительно: вроде бы и не язвит его светлость, по-честному вопрошает. А сам только прилег на плащ — глазом не моргнуть — опять вскочил! Не доверяет им, раз проспали, вот и неймется ему.

— Так… Вы будете спать, ваша светлость? Иль передумали?

Хоггроги удивился про себя не меньше сенешалей, но успел одернуть свой язык и кинул взгляд на небо: тучи не тучи, а он и по неясным теням и отсветам определится точно. Вот те на! Получается странное: с того мгновения, когда он плащ расстилал, и до нынешнего — времени всего ничего прошло, нож из руки до цели дольше летит. Ну, или примерно столько же… Что же он такое видел во сне, что-то такое тревожное, но от чего душа поет и в пляс просится?.. Наверное, ко всему прочему, дом он видел и семью, по которым соскучился безмерно…

— Не передумал, а будем считать — выспался мгновенным сном. Блазь у меня в башке засела, словно во сне я с богами поговорил, и очень уж удачно! Можете смеяться, братцы, но я действительно спал и видел сны! Долго спал и долго беседовал с богами. Только вот не вспомнить — с кем из сущих?

Сенешали спорить не решились, лучше молча поверить в рассказанные чудеса, тем более, что его светлость никогда не проявлял склонности к пустому словоизвержению и к созерцанию ненужного, а напротив — всегда трезв разумом и рассудителен.

— И…что боги? Что обещают, предрекают?

— Что-то такое хорошее, но невнятное, Марони, бодрым умом и не разобрать — что именно.

— Это как всегда. На рысях пойдем, ваша светлость?

— Ну не в галоп же. Легкой рысью, не замыливаясь. Проголодаться толком не успеем — ан уже Гнездо.

Проголодаться они все-таки успели: и люди, и кони их.

Пресветлая маркиза Тури не гадала на локон, не ворожила на свадебный венец, хотя и унаследовала от родителей кое-какие способности к ма-гии, очень даже неплохие способности… А все-таки, этим днем сердце ее угадало заветное и без магии… Так-то ей не сиделось все утро в замке, едва дождалась полного пробуждения дня — велела подготовить гуляние во дворе, на свежем воздухе. С утра как раз улетучилась ненавистная сырость, стены и двор светлым холодком обдернуло, иней камни лизнул. И вовремя вышли! Вот только что — короткой молитвы за это время не прочесть — вынула она из колыбели сына, на руки взяла, чтобы еще раз проверить — надежно ли укутан его сиятельство, маркиз Короны Веттори? Сам-то он еще мал, сказать и пожаловаться, кроме как плачем, не умеет… Едва лишь к груди прижала, распахнутой шубкой своей для верности обернув, — трубы с крепостной стены запели! Да так радостно и яростно — сразу стало понятно: вернулся! Подъемный мост едва не грянулся оземь — настолько быстро его стража опускала… Ворвались во двор — почему-то всего трое их… О, боги… Нет, нет, все хорошо, латы не побиты, спешились, смеются!.. А впереди — он, его светлость!

Самое главное, самое первое, самое такое нахлынуло, от чего в груди никаких иных стремлений, кроме как подбежать, сграбастать обоих, жену и сына…

Но — нет.

Первым, чеканя шаг, на самой середине огромного двора, в сопровождении герольда и трубачей, подошел к его светлости главный страж Гнезда, приравненный должностью к полковнику боевого полка, дворянин и старый воин Дуги Заика, доложил со всей стати военную обстановку по Гнезду, отдал все предусмотренные замковым ритуалом знаки воинской почести — оба сенешаля чуть сзади Хоггроги навытяжку стоят, как положено… Опять запели трубы, торжественно и радостно оповещая мир, что повелитель удела вновь принял на себя все бразды правления. Вот теперь можно и радоваться!

— Ваша светлость Тури, птерчики мои маленькие!

— Хогги!

— Почему ты плачешь? Что случилось?

— Нет, это я так, от радости. А остальные где?

— Я им позже прибыть велел, другим путем следовать. А он почему плачет? Давно?

— Нет, это он только что. Родного отца услышал и разволновался. Но он уже улыбаться умеет.

— Да ты что???

— Честно. Я сама вчера увидела. Он сегодня же и папе улыбнется! Но что же мы тут стоим, Хогги, пойдем в покои? И кормить его пора. Нет! Не надо, я сама понесу!.. Ладно, Хогги? Просто я боюсь, что у тебя кольчуга холодная.

Когда тебе одиноко и сумрачно, когда истерзали тебя разлука с любимым человеком и пустота бытия, кажется, что всех слов мира не хватит — заполнить ими эту подлую, к счастью, оставшуюся позади яму из ничего. Но — вот она встреча! — А язык мелет какие-то невзрачные глупости. ты начинаешь выговариваться и спешишь рассказывать, но вдруг понимаешь, что все уже вынуто и скомкано, и рассказано некстати. Куда бы лучше просто молчать, обнимая друг друга, улыбаться своим и общим мыслям, которые даже не будучи высказаны — совершенно прозрачны вам обоим. Но так ведь и молчать страшно: закроешь глаза на миг, откроешь — и общая тишина вдруг обернется в кошмарную прежнюю, в тишину одиночества!.. На вторую ночь все-таки гораздо легче и бесстрашнее молчать и зажмуриваться.