Дом и война маркизов короны - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 73

— Ты дурак плешивый! Да он помрет через сотню лет, а то и раньше, вот и весь заклад, и я распробовать его не успею!

— Сам ты дурак! Заклад действует на весь род его, а это может быть справедливо долго. Кстати. Коли мой меч оказался лучше…

— Лучше? Кто это тебе так рассудил???

— …То я, своею властью, награжу смертного… Эй, ты! Отныне та кровь моя, что ты вкусил, да пребудет с тобою и потомками твоими! Отныне мой меч, которым ты бился, да пребудет с тобою и потомками твоими, неразлучно, пока сам не отринешь.

— Не отрину!

— Вот. Еще чего попросишь? Только не жадничай, смертный…

Тогги понял, что лучше бы действительно не жадничать и остановиться, но рассудительная крестьянская натура свежеиспеченного маркиза подпихнула его доторговываться до полной ясности.

— Ничего больше не надобно мне, но… Пусть до конца времен будут у меня потомки мужеского полу, способные перенять сей меч из моих рук в свои и дальше, своим потомкам передать! И пусть не знает сей меч слабости руки моей и потомков моих.

Только было собрался Ларро пасть открыть, чтобы отвергнуть просьбу, либо принять ее, как поспел вперед него Зиэль и зашелся черным смехом:

— Принято! Эту добавку уж я исполню! Заслужил, смертный, отвагою своею! Принимаешь ли от меня дар сей?

Тогги Рыжему в этот миг хотелось только одного: сграбастать дары — и ходу отсюда, пока бессмертные не передумали, которые сами спешат и кого-то боятся!

— Принимаю.

— Ну и чудненько! — Зиэль опять зафыркал довольно. — Быть по сему. И заклад тоже вступает в силу, но о нем забудь.

— Простак ты, смертный, — хохотнул Ларро. — У него дары — похуже, чем у меня проклятья. О… ойй… Бежим!

И закончился сон, и Хоггроги открыл глаза. Ого. Вроде бы и та равнина, а вроде бы и не та… Вроде бы — та. Но где кони, где сенешали?

— Рядом они. Все рядом, и люди, и животные. Я их маленько прикрыла от нас, чтобы не отвлекали от беседы… Раз уж ты Сулу не послушался, сон от нее не принял — мне самой пришлось.

Хоггроги хотел, было, встать во весь рост, но постеснялся, ибо тогда ему пришлось бы глядеть на собеседницу очень уж свысока, в то время как она — не просто старушка-паломница, бредущая куда-то по жреческим делам своим. У Хоггроги даже дух захватило, когда там, в далеком потайном краешке ума шевельнулась отгадка — кто она такая, перед ним стоит…

Сгорбленная, ветхая насквозь старуха, смотрела на Хоггроги в упор, и глаза у нее были ярко-синие, молодые…

— Догадался, да? Сиди как сидишь. Видел ли?

Хоггроги мгновенно понял, о чем его спрашивает старуха.

— Да, судар… госпожа.

— Понял ли?

— Что именно я должен был понять… госпожа?

— А гордыня проникла в тебя поглубже, чем в Рыжего, в предка твоего. Уйми надменность и отвечай полно. Понял ли ты разницу между проклятием и даром, постиг ли ты судьбу рода своего?

— Прошлое вроде бы постиг, а будущее — пока не очень… госпожа. Я бы почел за честь назвать вас Матушкой…

— У тебя есть родная матушка. Есть и названая, дар которой лежит у тебя за пазухою… А у меня и так уже деток полно, родных да иных, с некоторыми не знаешь, как и… Дай-ка его сюда.

Хоггроги рассвирепел от столь удивительной просьбы, но глянул в непререкаемые синие глаза и…

— Этот оберег, госпожа, вами же освящен, возьмите, конечно же. И простите мою несдержанность.

— Прощаю, я всегда добра и всепрощающа. Но гнетет меня забота одна… превысшая из всех забот. Хотел бы ты мне помочь?

— Только скажите — как! Все сделаю!

— Ты хороший мальчик, и душа у тебя — прямая, без закоулочков. Так ведь?

Хоггроги побагровел от нестерпимого стыда.

— О, если бы я знала — кто и как может мне помочь. И — от чего??? Гроза все ближе, она рядом, а я не знаю — откуда и придет… Быть может, как встарь, молотом небесным ударит мне под сердце старинный враг мой… Странно, что тебя Солнышком прозвали, ты ведь добрый…

— Я… не знаю.

— И я не знаю — чего мне ждать и откуда. Вот и хожу, брожу, выбираю среди смертных и бессмертных, так, на авось… по чутью… Ладно. Пойду я. Помоги мне узелок на клюку надеть, а то я — даром что горбата — не могу наклониться.

Хоггроги кивнул и вскочил поспешно. Узелок как узелок, из обычной черной тряпицы, с двумя ушками, с перемычкою для руки, либо посоха. Хоггроги наклонился — словно поклонился, подцепил пальцами левой руки, дерг, дерг!.. Не поддается узелок. Хоггроги взялся уже двумя руками — и место им впору нашлось! — перехватился поудобнее, потянул… Ни с места узелок, даже не шелохнулись мягонькие бока его. Но никак не хотелось оплошать перед богиней. Хоггроги затянул пояс потуже, отложил в сторону перевязь с мечом, поерзал сапогами по каменистой поверхности, чтобы упереться поудобнее… Выдохнул, вдохнул… И потянул, постепенно набавляя силу тяги своей. Еще! И сильнее! И ровно! И не спеша! Еще!

И дрогнул скромный узелок с пожитками… или что там уложено Матушкой-Землею… и пошевелился и пошел, пошел вверх… У Хоггроги запрыгали черные пятна в глазах, камни хрустели, дробились и пыльными струйками били в воздух из-под сапог, обретших вдруг невиданную прочность, а сами ноги, в сапоги обутые, не менее чем на ладонь погрузились в скалу, что лежала по низу, под тончайшим слоем растительного сора и пыли. Хоггроги тянул и тянул, беззвучно рыча, но узелок поднялся немногим выше колен и дальше идти не хотел, а силы вот-вот закончатся. Старуха сжалилась и опустила конец посоха своего пониже, и Хоггроги, весь в последнем яростном порыве, надернул узелок на край посоха. Узелок легко взмыл вверх и вместе с посохом лег на сухое старушечье плечо, а Хоггроги пал ниц, почти бездыханный. Кровь безумными толчками трясла одрябшее тело, разуму не хотелось ничего, кроме как отдышаться и умереть, руки и ноги словно бы исчезли…

Старуха, видимо, забыла, что не может наклоняться: сгорбилась и потянулась высушенной плетью руки — коснулась ею между лопаток лежащего человека, ближе к левой стороне.

— Вставай, мальчик. Ты силен. Для смертного — удивительно силен. И умен. И упрям. Ах, если бы мои дети, родные и приемные… Вставай же, ибо мне пора, а у меня для тебя еще есть несколько слов.