Воспитан рыцарем - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 60

— Уберите эту дрянь, не могу ее пить больше. Я воду спрашивал. Вода у вас тоже теплая?

Хозяин заверил, что вода у него чистая и холодная и что он именно для молодого господина поставил дополнительный запасец на ледник… А к завтрему и молоко подкиснет свежее, неиспорченное.

— Хорошо. Так где утка-то?

— Готовится. Уже готовится, но надобно время, чтобы она потомилась и дошла до полного своего вкуса… Может, изволите пока прилечь, комната прибрана? А… песик… с вами будет ночевать или на дворе? Я к чему, мало ли, во дворе по ночному делу кто из слуг, или мы с женой…

— У меня в комнате будет ночевать, только он не песик, а охи-охи.

— Да уж видно… Ох, и красавец! И жрет, небось, много?

— Меньше, чем тургун. Я пойду пока на бережок, там на песочке посижу.

Хозяин охотно захехекал шутке нового приезжего — сразу видно по манере держаться, что из переодетых благородных, наверняка на свидание ездил с какой-нибудь… Из молодых, да ранний. Но только с этаким-то чудищем у стремени разве укроешься от глаз людских? Выследят все кому ни лень, и собственные родители, и родственники его дамы… Но это их дела, господские, простым людям неинтересные, не нужные.

— Так я вам креслице и зонтик сейчас переставлю. А откуда вы знаете, что в той стороне песчаный, а не каменный бережок?

— Догадался. Переставляй, а я пока в конюшню загляну, как там Черника моя устроена?

Хозяин убежал с нетронутой кружкой вина в руках: вино обратно в кувшин, а счет за него — в общий счет, так уж полагается у рачительных хозяев.

Доспехи у Лина надежные, но простенькие: кожаная сплошная рубашка с широким воротом, с вшитыми в нее металлическими бляхами, легкий шлем, который прямо на шапку надевается. Боевой стрелы, секиры и меча такой не отразит, но случайный удар по голове — смягчит, а то и вовсе погасит. Легкий походный лук, небольшая секира… Все для необременительного и относительно безопасного путешествия, но вот меч — настоящий, полновесный, подобранный Лину по руке. Этим мечом Лин с одинаковой ловкостью разрубает летящий дубовый лист и пополам перерубает тушку небольшого оленя. Нет. То есть, да: пояс с ножами он на себе оставит, а вся остальная сбруя пусть в комнате лежит: мирное же время, посреди Империи, забияк поблизости не видать, обе пары постояльцев — люди скромные и пожилые… Что же он будет как вьючный мул железо туда-сюда таскать?

— Все, Гвоздишка, устроились, вот теперь можно к морю! Шагом, а не прыжками, шагом!

Очень тепло на берегу, даже легкое марево струится от песка, но все-таки не знойно, это еще не лето в разгаре. Холодна, небось, водица морская для изнеженных местных жителей, но Лин пришел с дремучих югов, где все зиму лед по воде, где сугробы выше дома вырастают… ненадолго, правда… Конечно, он искупается, он не трус, а суровый и закаленный воин. Голышом, кого стесняться?

Сказано — сделано: Лин проворно забежал в воду по плечи и окунулся, смыл с себя страх перед холодом… Ффуу-ух! Хорошо! Теперь можно и поплавать! Гвоздик, осторожнее…

Но Гвоздик, вопреки опасениям Лина, не собирался давиться соленой влагой — только раз принял ее на язык и захлопнул пасть понадежнее. И маленькая голова на конце хвоста словно всегда знала, что делать: роток на замок, глаза прижмурены! Гвоздик великолепный пловец и ныряльщик, и соленая вода ничуть его не смутила.

Радость — это радость, но и осторожность никто не отменял: Лин поплавал вдоль берега, на глубину уплывать не собираясь, мало ли… И все, и на берег, греться под солнышком, потом еще искупается. Да, вода, попавшая в рот и в нос — именно та самая вода, которую он запомнил с детства, океан — единственный на свете не изменился за эти бесконечные пять лет… Ого!.. Только что Лин подумал об акулах — как вот она, припожаловала, плавник меж волн движется. Далекий, детский страх выпрыгнул из сердца, ледяным холодом сковал челюсти, непреодолимо хотелось отвернуться, чтобы не видеть в волнах зловещий черный треугольник… И к берегу-то как близко… Лин попробовал вытираться дальше, как ни в чем не бывало. Ничего, ничего, акула на песок не полезет… Незачем бояться… Гвоздик!!!

Оказалось, все-таки, что и у охи-охи память долгая, не хуже, чем у людей: Гвоздик сначала прыгнул, а коротко взревел уже в полете. Четырнадцать локтей расстояния преодолел он в чудовищном прыжке и упал прямо на акулью спину. Взметнулся столб белых брызг, и вода забурлила, все в кровавых лентах… Сказано ведь старшими: душа воина в мече его, в секире его, в доблести его, в умении побеждать! Но одной доблести мало против акулы или волка, оружие надобно… А оружие в комнате лежит, ибо Лину лениво показалось — на себе таскать… ну а как же: наставник Снег далеко, Зиэль еще дальше, некому спрос предъявить, за лень и глупость…

Лин метнулся к одежде, выхватил швыряльные ножи с пояса, совершенно бестолковые здесь, и с ними наперевес бросился в воду: пусть он сам погибнет, за оплошность свою, но Гвоздика в беде не бросит… И уже по пояс в воду забежал Лин, но прямо перед ним, в трех локтях, вынырнула оскаленная морда Гвоздика… и опять нырнула, и опять вынырнула, но уже вплотную. Когтистые лапы с размаху упали на плечи юноше, однако даже царапинки не оставили — успели втянуться когти. А язык — наоборот — выскочил из-за зубов и словно мокрым шершавым блином по щеке!

— Гвоздик! — Лин попытался заглянуть туда, за спину охи-охи… Ничего не видно, только язык по глазам шлепает… И не отмахнуться, с ножами-то в руках. — Гвоздик! На берег, скорее, скорее…

Гвоздик не против и на берег… Отсюда уже, с берега, взобравшись на прибрежный валун, чтобы четче видеть, рассмотрел Лин, что на прибрежном дне, в кровавой мути вяло шевелится истерзанное тело огромной рыбины… Если с поправкой на искажения в воде… локтей под десять длиною.

— Стоять!

На этот раз Гвоздик безошибочно прочуял всю мощь того, что творится в душе хозяина и ослушаться не посмел, хотя ему очень хотелось нырнуть за добычей и вытащить ее на берег. Ох, и глупый был враг!.. Но силищи невероятной…

— Ну, дурачок ты у меня, дурачок… Неужели ты думаешь этакую тушу на берег вытянуть?

Да, именно это и думал Гвоздик. Чего тут сложного: уперся во все четыре, прикусил покрепче — и тащи!