"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 1725

-Господи, как далеко, - понял Степан, - как далеко от России. Я туда никогда не вернусь. Ничего, дедушка выдержал, придется и мне.

Старцев, уходя, все оглядывался. Он стоял, высокий, мощный, рыжеволосый, но хмурое лицо внезапно подобрело. Степан, подняв руку, перекрестил его.

-Здесь и водки нет, - сжал зубы Степан, спускаясь в подпол: «Пойло местное, я его пробовал». Он шагнул в каморку. Ши сидел, покусывая перо. «Триады его не купят, - холодно понял генерал, - они не покупают тех, кто приговорен ими к смерти. Отдавать его бесплатно я не хочу. За него можно выручить много денег. Он европеец, инженер. Я знаю, кому он пригодится, - Ши поднял голову и встретился с измученным, пустым взглядом.

-Ши, - тихо спросил Степан, присаживаясь, - здесь можно достать опиума? Только у меня денег нет…, - он закрыл глаза и замолчал.

-Вот и славно, - порадовался генерал, - все отлично складывается. «Сейчас вам все принесут, - Ши кивнул, - и не думайте о золоте. Вы мой гость, у вас горе…»

Степан еще никогда не пробовал опиум. Он лежал, затягиваясь трубкой, наблюдая за слабым огоньком лампы, над которым таял темный комочек. Голова была легкой, светлой. Он совсем не удивился, увидев Марту. Она устроилась рядом, теплая, близкая, и прошептала: «Степушка, Степушка…, Не верь ему. Я  тебе говорила, пока мы вместе, смерти нет».

-Ты умерла, - отозвался Степан: «Я…, я никогда, за все эти годы, Марта, никогда. Значит, это ты…, - он отвернулся и услышал легкие, незаметные шаги, что удалялись от него. Степан  потянулся и положил еще один комочек на лампу. Ши оставил ему несколько.

-Мне все равно, - горько сказал Степан, - все равно. Пусть она вернется, пожалуйста.

Она вернулась.  Степан почувствовал рядом ее дыхание, и распахнул халат. «Хоть так, -  успел подумать он, - хоть так». Он заснул, уронив голову на грудь, вдыхая сладкий, такой сладкий дым.

Ши наклонился над ним и взял холщовый мешок. «Это его вещи, - сказал он, медленно, четко выговаривая китайские слова, - заберите их, пусть останутся с ним». Человек, что стоял рядом, кивнул. Он был маленького роста, легкий, темноволосый, с бесстрастными, раскосыми глазами, Рукава его халата были засучены, на смуглых, сильных запястьях виднелись цветные татуировки. Он нагнулся, и взял дао, что лежал рядом со Степаном. Он повертел клинок. «У нас так тоже делают, - усмехнулся человек, ощупывая эфес, - на корабле посмотрю, что там, под обманкой».

Ши ощутил в кармане халата тяжесть мешка с золотом. Человек отступил. Двое тайпинов подняли Степана и понесли наверх. Задний двор харчевни выходил на узкий канал, джонка была готова. Степана устроили под холстом. Человек, сев к рулю, кивнул гребцам. Корабль  без флагов, с черными парусами, был пришвартован у выхода в море. Вокруг поднимались вверх глухие стены опиумных складов, вдалеке лаяли собаки, дул соленый, крепкий морской ветер. Они бросили джонку в канале и поднялись по веревочному трапу наверх.

-В трюм, - человек кивнул на Степана, - и свяжите его. Пока, - добавил он.

-Вещи, - он кинул одному из матросов мешок, - оставьте рядом. Уходим, - велел он.

Корабль накренился под ветром, снасти заскрипели. Человек посмотрел на север и взял дао. Он провел пальцами по эфесу. Сняв обманку, он полюбовался блеском золота. Сапфиры, в свете луны, отливали нездешним, холодным сиянием.

Он щелкнул пальцами: «Принесите мой». Один из матросов с поклоном подал ему короткий меч, вакидзаси. Человек усмехнулся: «Мы, хоть и не самураи, но нам тоже разрешено их носить. И ему будет разрешено, я уверен». 

Он, стоя у борта, при свете луны, взглянул на свой хронометр.

-Лето, - подумал человек, -  через две недели  окажемся на Кюсю. Как я соскучился по дому.

Он вспомнил сосны, что сбегали по серым скалам, белый песок берега, свиток с иероглифами в нише, золотистые, пахнущие свежестью татами, и улыбнулся. Корабль, под полными парусами, шел на северо-восток.

Пролог

Хиксфорд, Виргиния, весна 1859

Ивы купали листья в широкой, мелкой реке, с коричневой, ленивой водой. Где-то на середине плескала рыба, над обросшей мхом корягой кружились бабочки. Маленькая, черноволосая, кудрявая девочка, подняв подол холщового платья, шлепала по берегу. «Как тепло, - подумала Констанца Вулф, - теплее, чем в Вашингтоне». Она обернулась. Отец сидел на траве, блаженно жмурясь, куря сигару. Констанца взяла плоский камешек и пустила его по воде. «Всего два раза, - разочарованно вздохнула она, - надо еще учиться».

-Папа! - она прискакала к Дэвиду: «А в штате Огайо, есть река?»

-Есть, - Дэвид посадил ее на колено, - есть, моя хорошая.

От дочки пахло цветами. Они пришли сюда по лесной тропинке, Констанца собрала букет: «Мамочке принесем. Жалко, что она заболела, не сможет с нами поехать в приют».

Они приехали в Хиксфорд открывать приют для цветных сирот. Его построили в память покойного Сержанта, Натаниэля Фримена. Они решили не возводить церковь, тогда Горовицы не смогли бы пожертвовать деньги. Натан подписал чек: «Это дело хорошее, но, Дэвид, там рабовладельческий штат…»

-Это ненадолго, - уверил его Дэвид Вулф, - поверьте, дядя Натан. Как только мистер Линкольн станет президентом…

Натан пожевал сигару: «Мистер Линкольн пока что проиграл на выборах в Сенат, Дэвид. Твой сын, хоть и  работает на него, еще юноша, восторженный, как и все мы в его возрасте.  Понятно, что он горой стоит за своего патрона. Посмотрим, - заключил мистер Горовиц.

Дэвид вспомнил письмо Майкла: «Мистер Линкольн, здесь, в Иллинойсе, купил немецкую газетуIllinoisStaats-Anzeiger.  Местные эмигранты поддерживают демократов, но мы надеемся, что через прессу нам удастся склонить их мнение в пользу республиканцев. То, что у меня немецкий язык, как родной, мне очень помогает. Я разъезжаю по всему Иллинойсу, агитирую в пользу мистера Линкольна. Я уже связался с тетей Полиной, у нее тоже отличный немецкий. Она мне обещала написать несколько статей».

Полина Фримен жила в Нью-Йорке. Тед сидел в городской тюрьме на острове Блэквелла. Его судили в Огайо, но Дэвид  устроил племяннику перевод на восток. Полина занималась всей бумажной работой в адвокатской конторе Ната Фримена. Бет Фримен уже выпустила сборник статей. Она выступала на встречах суфражисток и работала на New York Evening Post. «Стою за конторкой тети Констанцы, - шутила Бет, - как будто ничего и не менялось». Фримены тоже переехали в Нью-Йорк. Полина с Тедом  купили квартиру  рядом с новым, Центральным парком, а Нат и Бланш, вместе с дочерью, обосновались на Бродвее.

-Мама еще писала, - вспомнил Дэвид, - что Нью-Йорку нужен парк. Вот и заложили его, наконец. Дочка сидела тихо, прижавшись щекой цвета светлого каштана, к рукаву его замшевой, охотничьей куртки. «Папочка, - Констанца поерзала, - а ты, в Огайо тоже будешь юристом?».

-Я ухожу в отставку, - Дэвид поцеловал ее затылок, - и буду папой маленькой Констанцы. А мама, - он усмехнулся, - будет работать, в новом колледже.

Сара-Джейн закончила Оберлин-колледж. Ее наняли преподавателем английского и латыни в университет города Уилберфорс. Это был один из новых колледжей на Западе, созданных для обучения цветных. «Господи, - горько подумал Дэвид, глядя в карие, большие глаза дочери, - когда мы избавимся от этой косности, от сегрегации? Только в Оберлин-колледже белые и цветные учатся вместе. Хотя, что это я? Нам бы от рабства избавиться».

Младший сын ему не писал. В прошлом году, когда Мэтью исполнилось двадцать один, Дэвид получил извещение от адвокатов из Вильямсбурга. Юноша хотел забрать свою часть наследства. Дэвид окольными путями узнал, что Мэтью собирается отправиться еще дальше на юг, в Луизиану. Он отправил чек с короткой запиской. В ней Дэвид просил Мэтью хотя бы иногда сообщать, как у него дела. За год он так ничего и дождался.

-И Джошуа туда едет, в Новый Орлеан, - вспомнил Дэвид. Констанца, звонко, сказала: «Я так рада, что тетя Мирьям замуж выходит, только почему, - она поморщила лоб, вспоминая, - на хупе нет подружек, папа? А мы все поедем в Канзас? - девочка соскочила на траву: «Пойдем. Мама, наверное, проснулась,  и дедушка Нат с бабушкой Бланш  тоже».