"Фантастика 2023-129". Компиляция. Книши 1-20 (СИ) - Марченко Геннадий Борисович - Страница 324

Едва бледный как смерть мальчишка умчался, старейшина быстро пробежал глазами крохотные буковки послания, густо усеявшие кусочек пергамента.

— Хорошо, — он вышел из крохотной каморки и, прикрыв дверь, быстро направился в сторону зала совета, где его уже давно ждали остальные старейшины. — … Благая весть… Благодарю вас Подгорные боги.

Долгожданное послание вновь пробудило в нем уже давно забытые чувства. И сейчас, шагая по древнему тоннелю когда-то громыхавшего на всю Торию Замодонга, старейшина Калеб словно возвращался в те далекие времена — времена заката Подгорной империи, когда отряды несокрушимой железной стены еще стояли во всех городах континента… Он прекрасно помнил те дни. Тогда еще просто брат Калеб, рядовой хранитель, он с восторгом смотрел на несокрушимые стены гномьих крепостей, любовался великолепными фресками огромных дворцов с реликвиями кланов. Повсюду, где бы он не был — в человеческих городах юга или эльфийских лесных поселках или катакомбах полукровок — его наполняло безумное по силе чувство гордости. Калеб и сейчас помнил эти полные раболепия взгляды торговцев-людей, раскладывавших перед ним яркие ткани, призывные взгляды красавиц эльфиек, которых им подсовывали правители…

— Грядут перемены…, — сквозь пелену охвативших его воспоминаний шептал старейшина. — И жалкие рабы, захватившие власть, вновь будут низвергнуты, — глаза старика сверкнули фанатичным блеском. — Эти жалкие черви узнают свое место…

И вот размашистый шаг его замедлился. Руками старейшина Калеб коснулся створок высоких резных ворот, что закрывали вход Священный зал совета.

— Братья! — заговорил он, едва переступив порог. — Подгорные боги милостивы к нам, — сидевшие на небольшом возвышении седобородые гномы — старейшины клана с ожиданием смотрели на него. — Только что прилетел вестник, — он махнул рукой с зажатым в ней кусочком темного пергамента. — Клан Рыжебородых пал. Теперь кланы всего южного Гордрума признают власть владыки Кровольда. Вторая же весть под стать первой…, — старик усмехнулся и медленно огладил бороду, словно давая остальным время насладится первой новостью. — Город топоров взят в осаду объединенным войском шаморцев и гномов. Думаю уже сейчас секиры вершителей нашего клана кромсают ворота в подземный город клана Черного топора, — в глазах его вновь вспыхнул тот фанатичный огонь, что еще недавно горел там. — Братья, еще немного и кланы всего Гордрума признают нашу власть, а Железная стена снова обретет свою мощь…

После этой речи в зале еще долго раздавались голоса старейшин — то спорящих и негодующих, то торжествующих и восторженных. Молчаливым, словно бестелесным, служкам несколько раз пришлось пополнять коптящие потолок светильники горючим маслом.

— … Как только перевалы Гордрума будут свободны, первые отряды Железной стены сразу же начнут переход на север, — рассказывал один из старейшин — самый молодой из них. — Если мои подсчеты верны, то под рукой Кровольда будет около десяти тысяч гномов-гоплитов…

Вдруг, один из сидевших, коренастый гном с длинным шрамом, пересекавшим все его лицо, прервал говорившего:

— Все это, конечно, хорошо, — под его тяжелым взглядом молодой хранитель сразу же замолк. — Но не торопимся ли мы? Отдавая Кровольду такую власть… Мы должны быть в нем уверены, братья… Мои уши в его отряде доносят, что владыка в последнее время стал задавать слишком много вопросов о нас, о черном железе, о странных смертях среди его противников и вокруг него… Говорят, он спрашивал и о той болезни, что обрушилась на клан Рыжебородых.

После этой тирады хранитель многозначительно замолчал.

— Брат Доброк, мы услышали тебя, — старейшина Калеб первым нарушил общее молчание. — Пока Кровольд нам нужен. Но ты прав в том, что за ним нужно следить… Брат Доброк, пусть твои люди не оставляют его ни днем ни ночью. Никто и ничто не должно ускользнуть от них… Сейчас слишком многое зависит от него…

С неба, затянутого черными клубами дыма, медленно летели серо-белые хлопья, только не снега, а пепла. Едким дымом чадили остатки огромных ворот и массивной квадратной башни. Вся площадь за ними представляла собой хаотичные завалы из вековых обгрызаных огнем сосен, еще продолжавших сочиться смолой; вывороченных из стен валунов; перевернутых повозок. Тот тут то там на импровизированных баррикадах лежали тела — скрюченные, окровавленные, раздавленные мужчины.

— Хм… Упрямцы, хотели здесь остановить нас, — здоровенный гном, широченной спине которого позавидовал бы и портовый грузчик-амбал, с кряхтением перелез через размочаленную в хлам повозку. — А-а! — вдруг торжествующе заревел он, бросаясь к деревянному развалу от какой-то избы. — Вот этот рыжебородый ублюдок! Сколько он нам крови попортил. И лук его здесь… Ужо мы тебя щас вздернем на стене! — поднатужившись, из-под бревен он начал вытаскивать бесчувственное тело с ярко-медной бородой. — Прямо на твоей тетиве.

Следовавший за ним следом гном, что-то бормоча, начал с яростью молотить луком о камни.

— Будьте… вы…, — измочаленное тело, больше напоминавшее плохо пропеченный кусок мяса, вдруг ожило. — Прокляты, твари, — с изуродованного лица рыжебородого, на виске которого едва виднелась синяя вязь клановой татуировки, с ненавистью сверкал единственный глаз. — Вы отняли у нас все… Сначала наших детей, жен и матерей… Потом наши дома, — скалящие гномы к шее последнего защитника клана уже шустро прилаживали тетиву от лука. — И жизни…

Тащивший его гном лишь довольно рассмеялся ему в лицо.

— Стойте! Стоять, я сказал! — со стороны подземного города из клубов дыма появился Кровольда; его массивная в черных доспехах фигура, на фоне тлеющих развалин казалась зловещей, словно сам дьявол вернулся на землю, чтобы творить зло. — Оставь его! Он хорошо сражался. Если бы все мои воины так бросались на врага…

Кровольд грубо оттолкнул не успевшего отойти гнома с обрывками тетивы и, сев на обугленное бревно, стал рассматривать лежавшего врага.

— Я, Кровольд, — проговорил он, ловя на себя полный ненависти взгляд. — И трон Подгорных владык мой… Ты слышишь меня? Я, владыка Подгорных кланов.

Сейчас, после ожесточенной рубки с последними защитниками у священного зала совета, Кровольд был дико измотан. Вся свою ярость, что так уважали свои и так боялись чужие, он истратил до самого конца, разрубая своих же соплеменников в тесных коридорах подземного города… И, видя перед собой одного из выживших врагов, он хотел лишь понять… Почему они сражались как бешеные псы? Почему в подземных галереях на его тяжелых гоплитов бросались и юнцы, не знавшие крови, и седобородые старцы, из ослабевших рук которых вываливалось оружие? Почему весь рыжебородые пошли против своего владыки? Ведь он наследник древней империи, он тот, кто впервые за последние сотни лет был коронован тиарой Подгорных королей.

Все эти вопросы возникли у него не сегодня и не вчера. Да, Кровольд был обыкновенным рубакой, находившим особое упоение в хорошем мордобое или рубке! Да, он был жесток, что уже давно стало притчей во языцех у многих гномов! Однако, он был далеко не глуп, чтобы не замечать странную возню вокруг себя и необычные события, происходившие в подгорных кланах в последние годы.

И сейчас, измотанный, покрытый с ног до головы кровью, сидя у ног одного из последних защитников древнего клана, Кровольд вспоминал все эти странные и подчас загадочные события. Они протекали в его голове словно воды неспешной реки, пересекавшей огромную равнину… Сначала это был яркий, словно вспышка, образ его отца — крепкого, еще нестарого мужчины с мощными руками настоящего воина и лицом словно вырубленным из серого камня. И сразу же у него всплыли рваные обрывки случайно подслушанного им разговора между его отцом, тогда еще главой клана, и каким-то незнакомцем, лицо которого было сокрыто глубоко надвинутым капюшоном. «Никогда, слышишь меня, никогда гномы не убивали гномов! — давние и уже порядком забытые эмоции от родного голоса словно молотом ударили ему в голову. — Даже древние владыки Подгорной империи не могли помыслить о таком… Убирайся, обратно! И передай тем, кто тебя послал… Клан Сломанной Секиры никогда не запятнает свои руки кровью соплеменников!». Этот гневный голос отца, что так живо ему послышался, заставил его до хруста сжать кулаки.