«Крот» в генеральских лампасах - Чиков Владимир - Страница 86

Он чувствовал себя гадко. Заснуть, как и накануне, он долго не мог, пытаясь выдавить из головы приходившие то и дело колючие мысли. Когда все же заснул, то приснился ему сон: фэбээровец Джон Мори стоял на трибуне и, улыбаясь, подмигивал ему. И было в его улыбке что-то холодно-плотоядное и в то же время доверительное. Потом он начал громко провозглашать с трибуны: «Ты молодец, Топхэт, что выбрал нас и пришел к нам! Ты — наш человек, Топхэт!» Отгородившись рукой от взгляда Джона Мори, Топхэт со злобой крикнул ему в ответ: «Отстань от меня, Сатана!» И в этот момент Поляков проснулся, осторожно ощупал себя и успокоился. Видя, что настало уже время завтрака, он вытер со лба проступивший холодный пот и, подумав о том, что во сне и не такая чепуха может привидеться — на то он и сон, и наваждение, — стал готовиться к приходу за ним конвойного.

Но и после завтрака арестованного генерала продолжали угнетать неотвязные, мрачные мысли. Ощущение того, что он бессилен перед надвигающимся смертным приговором, на какое-то время парализовало его. Заскрежетав зубами, он прилег опять на свою жесткую кровать, закрыл глаза и задремал. И снова приснился ему зловещий сон: будто стоит он по колено в дерьме, пытается выбраться из него, а сил не хватает. Мгновенно проснувшись, он стал ожидать, когда следователь соблаговолит вызвать его на заключительный допрос…

На последний допрос с согласия Духанина пришел и заместитель начальника отдела полковник Жучков. Полтора года назад именно он начинал следственные действия по делу «Дипломат». На этот раз Анатолий Гаврилович решил посмотреть, как поведет себя его бывший подопечный — несговорчивый и гордый в то время генерал Поляков.

Страдая в предыдущие три дня из-за болезненного отсутствия сна, Поляков, когда его доставили на допрос, чувствовал себя неважно. Это было видно и по его внешнему виду: он был мрачен и порой судорожно ловил ртом воздух, при этом рукой хватаясь за грудь.

Допрос Духанин начал с похвалы:

— Подводя сегодня итоги длительного следственного процесса, я должен отметить, что вы, Дмитрий Федорович, добросовестно сотрудничали со следствием. На допросах вы не юлили и не пытались выгородить себя, не посыпали голову пеплом и не сжимали челюсти до треска зубовного, когда я говорил вам о неоспоримых фактах или задавал неожиданные, каверзные вопросы. А самое главное, вы не смотрели при этом злобно на следователя, — шутливо обронил Александр Сергеевич и с улыбкой бросил взгляд на полковника Жучкова.

Тот тоже улыбнулся, но не сказал ни слова.

— И еще я должен заметить, — продолжал Духанин, — что Дмитрий Федорович никогда не просил для себя снисхождения.

— А как можно просить, — вставил Поляков, — если я давно уже знал, что мне уготована высшая мера наказания.

Сидевший молча Жучков утвердительно кивнул головой.

— Давайте не будем пока говорить о мере наказания, все будет решать суд, — вставил Духанин. — Скажите лучше, какие у вас будут замечания или дополнения по ведению допросов?

Опустив голову, Поляков задумчиво потер ладонью щеку.

— Есть у меня два дополнения, одно из которых может заинтересовать органы госбезопасности, а другое — подтвердить ранее сделанные выводы о моих идейно-политических мотивах измены Родине. Итак, первое. Довожу до вашего сведения, что в ГРУ я как агент американской разведки был не одинок. Я уже сообщал, что после моего отъезда из США был завербован техник нашей резидентуры в Нью-Йорке Николай Чернов. Кроме того, на американцев работали разведчик-нелегал Норд и сотрудник ПГУ Валентин Лысов, о чем мне стало известно от моих операторов из ФБР и ЦРУ. Есть у меня на примете и некоторые другие сотрудники ГРУ, в действиях которых я установил признаки негласного их сотрудничества со спецслужбами иностранных государств.

— Вы можете сказать, кто относится к их числу? — обрадовался Духанин.

Замявшись, Поляков несколько секунд молчал, решая, стоит ли о них говорить, потом произнес:

— По моим предположениям и наблюдениям, к их числу относятся два генерал-майора из ГРУ. Но есть и более важные фигуры из высших эшелонов власти, которые тоже недалеко ушли от иудиного помазания и замараны тем же шпионским дерьмом, что и я. По причине отсутствия у меня доказательств их сотрудничества, не буду называть фамилии, но они хорошо известны иностранным спецслужбам. Время для их разоблачения, видимо, пока не пришло. А теперь я хотел бы дополнить ранее данные мною показания о мотивах, которые как бы подталкивали меня на активизацию сотрудничества с американцами. Можно мне это сделать сейчас? — спросил он виновато, обращаясь к Духанину.

— Можно, конечно, — ответил Александр Сергеевич.

— Так вот, с приходом к руководству партией и страной Леонида Ильича Брежнева я первоначально надеялся на поворот к реалистической внешней и внутренней политике нашего государства. Однако я вскоре убедился, что Брежнев задался единственной целью обеспечить военное превосходство СССР над силами НАТО и перевес в стратегическом ядерном вооружении над силами США. Мне казалось даже, что доктрина Брежнева — оказание помощи, в том числе и военной, всем странам, имеющим антиимпериалистическую направленность, представляет не меньшую угрозу стабильности в мире, чем авантюризм Хрущёва. В то же время все мы видели, что внутриполитическая деятельность Брежнева не давала положительных результатов. Мало того, его экономическая политика вела к моральному разложению общества. Про себя я называл тогда Брежнева не иначе, как самым результативным растлителем народа за всю историю России…

Неожиданно для Духанина и Полякова полковник Жучков поднялся со стула и, ни слова не говоря, быстро вышел из кабинета. «С чего бы это вдруг он как с цепи сорвался?» — задумался Александр Сергеевич.

Возникла пауза. Прошло, наверно, около минуты, после чего Духанин, как ни в чем не бывало, вежливо обратился к Полякову:

— Продолжайте, Дмитрий Федорович, давать свои показания.

Генерал, почувствовав боль в груди, с побледневшим страдальческим лицом потянулся к стакану с водой. Сделав несколько медленных глотков, он поставил стакан на место и, напрягаясь, с трудом заговорил:

— Я считаю, что в угоду министру обороны Гречко Брежнев без обоснованных причин создавал на азиатской территории СССР новые военные округа и продолжал наращивать в нашей стране ядерный потенциал. И все это делалось в ущерб благосостоянию советского народа и подрывало экономику России.

Слова застряли в горле Полякова, когда в кабинет, не постучав даже, влетел полковник Жучков. Подсев к Духанину, он начал что-то нашептывать ему на ухо. Когда закончилось это нашептывание, Александр Сергеевич уставился на него оторопелым взглядом и сердито выдавил из себя:

— Но я же только что начал допрос! Есть еще факты, которые остались невыясненными и требуют его показаний! Я имею в виду, о потенциальных изменниках Родины. Вы же слышали, что он говорил?!

Жучков, дернув головой, сделал большие глаза и раздраженно бросил вслух:

— Не дай бог, если дойдет до высшего руководства страны, что вы обсуждаете с изменником Родины недостатки нашей социалистической системы! А тем более осуждаете вместе с ним действия Генерального секретаря и членов Политбюро ЦК КПСС!

— Ну и что? — побагровев, с возмущением воскликнул Духанин. — Да все они, — и Хрущёв, и Брежнев, и Гречко, — немало наломали дров! Разве это не так?

Махнув рукой, заместитель начальника отдела встал и опять ушел из кабинета [114].

Взглянув на обвиняемого, который в это время судорожно ловил ртом воздух и то и дело хватался за грудь, Духанин спросил:

— Что с вами, Дмитрий Федорович?

— Сердце. За последние три дня оно уже во второй раз схватывает…

Опасаясь, что генерал Поляков может дать дуба на последнем допросе до оглашения приговора — а это могло вызвать международный скандал и шумиху в прессе, что следователь, мол, умышленно довел его до смерти или что это КГБ отправил его на тот свет, Александр Сергеевич быстро проговорил: