Чужбина с ангельским ликом (СИ) - Кольцова Лариса - Страница 109

— Думаю, что да… — мне приходилось говорить через усилие, преодолевая сильное томление от его прикосновений. — Если все такие общины обладали немалыми сокровищами. Зато это было настоящее искусство, какому не обучишься, где попало, где придётся…

— Бабуля не просветила тебя в этом смысле? — спросил он и опять сощурился как кот, греющийся на припёке. Рука его замерла, найдя самую сладостную точку успокоения.

— Тебе-то что? — я попыталась отстранить его руку. Захватывающая игра в такой обстановке не могла привести к обоюдно желательному разрешению возникшего любовного напряжения, и разумнее было бы отвлечь себя и его погружением в затронутую тему.

— Вопрос неправильный. Кому как не мне это и важно, — не засмущался он нисколько. — Будь ты жрицей, я бы выкрал тебя.

— Как бы ты попал в закрытые поселения приверженцев прежнего культа?

— Так же, как попадают туда все желающие. Моё сердце привело бы меня к тебе. Вспомнил тут слова из какого-то древнего текста: «Сердце моё взяла,/А от меня отказалась./Пусть тешится, ей невдомёк,/Что тем себя и погубит/Слишком опасен ток/Сердца, которое любит./Милую всю в огне/Сердце моё как пёс/Назад приведёт ко мне». Больше не помню…

Я с трудом понимала его бормотание, какой-то речитатив, что ли? — Ты же не аристократ-сладострастник, разоряющий свою семью ради поиска необычных радостей. У тебя и сокровищ-то нет! — то, что он мне не подчинился, ничуть не огорчило меня.

— Так я же близкий сосед вашего владыки, раз живу в сокровенных недрах планеты, можно сказать, близко к пульсирующему сердцу вашего мира, — отшучивался он, пребывая в отличном настроении. — А сокровища я тебе обеспечу. Меня как раз можно и даже нужно ублажить по всем правилам этого искусства, — его рука поползла вверх и остановилась на моей груди. Дорого бы я дала, чтобы очутиться на Главной Аллее, переместившись в ту самую ночь, где пренебрегла его приглашением и впустила в машину Лату…

— Никакой ты не приближённый настоящего владыки нашей планеты. Ты во мнении Чапоса оборотень. И ведь он не шутил, а так считает всерьёз…

— Поверь, у него есть к тому основания. И всё же за упоминание Чапоса ставлю тебе оценочный минус. Не устаю поражаться твоим познаниям, — он выглядел сильно заинтересованным и уже без всякой наигранности. — Ну, так что же Ласкира? Познала ту особую отраду, какую был способен дать служитель Чёрного Владыки?

— Да, — ответила я и положила голову ему на плечо. — Ведь когда культ в её крае был уничтожен, скрывать хоть что-то смысла не было.

— Надеюсь, она не выдала своего тайного любовника, когда подверглась преследованию? — он слегка отстранил меня, но лишь затем, чтобы целовать мою шею.

— Нет. Она вышла замуж… — я обернула к нему лицо, и не могла оторвать своего взгляда от его потемневших глаз. Меня охватило бредовое ощущение, что мы с ним опять в той спальне Гелии, и сейчас должно произойти то самое, что на самом-то деле давно уж и произошло — наше единение, но без всего того ужаса, что затем последовал…

— Где же она добыла себе такого влиятельного мужа, гонимая и маленькая девушка, утратившая всю свою былую магию жрицы? — прозвучал его сипловатый шёпот, вытаскивающий меня из непоправимого прошлого. — А хороша была твоя бабушка Ласкира! Легко себе и представляю, как вожделели её все, кому случалось с ней соприкоснуться… — он опять заелозил губами по моей шее, повторно утаскивая в тёмный и сладкий, как горячий сироп, омут посреди белого дня.

— Откуда же ты можешь знать? — барахталась я у той самой границы, за которой здравомыслие покидает женщину.

— Разве по тебе не видно? Ты же её копия. Я же видел ту скульптуру девушки с оленем — подарок аристократа жрице, утопившей его в настолько упоительном и всеохватном чувстве, что он пошёл против установок своего сословия. Где же он потом её нашёл?

— Да ведь именно мой дедушка Ниадор и был тайным служителем самого Чёрного Владыки! Это была наша семейная тайна. А поскольку они умерли, то и тайна никому не нужна… — я с готовностью ухватилась за возможность выплыть из омута, куда меня затягивало несообразно самому месту нахождения. В процессе всей этой увлекательной беседы я и не заметила, что сижу с задранным подолом.

— Какая чудесная у тебя грудь, как она напряглась, — он щекотал мои уши своим ласкающим шёпотом, гладил меня настолько призывно и откровенно, будто мы и в самом деле вновь под защитой фургона акробатов, а вокруг ночные поля и перелески…

— Я хочу пить любовный нектар из твоих сосцов…

— Я не кормящая мать… — пробормотала я, принимая его поэтическое признание за игровую насмешку, но, не препятствуя ему расстёгивать мой декоративный корсет поверх тонкой и прозрачной блузки.

— Ты не понимаешь язык метафор?

— Прошу тебя… вокруг же люди! Я не кошка, чтобы забыться настолько… — и судорожно принялась запихивать обнажённую грудь в её привычное убежище. Он не препятствовал и даже пуговки бережно застегнул, послушно признав, что место не подходящее.

— У меня такое забавное чувство, что я играю в куклы, — засмеялся он.

— Ты намекаешь на то, что я не имею души? — возмутилась я.

— Вовсе нет! Только то, что мне совсем по-детски отрадно раздевать и одевать тебя, моя куколка…

— Ты же мальчик. Разве ты играл в куклы в детстве?

— Нет. Но иногда ужасно этого хотелось, когда я наблюдал, как иные странные девчонки возятся со своими искусственными и миниатюрными красотками. Это большая редкость, — девочки, играющие в куклы

— Разве редкость?

— На Земле редкость из редкостей. Как и сами куклы, знаешь ли… Однажды я вытащил из рук одной маленькой растяпы её сокровище и…

— И что?

— Распотрошил, а удостоверившись, что это неживое и бесполое барахло, забросил в заросли.

— Девочка плакала?

— Ещё как орала! Её мамочка хотела поймать меня, но я удрал.

— Ты, оказывается, и в детстве был из тех, с кем лучше не сталкиваться.

— В детстве, возможно, и так. Но потом девушки лезли ко мне уже сами.

— Ты прирождённый скромник.

— Да. Я был очень скромный парень, а они проходу мне не давали.

— Но я… я не собиралась тебя задерживать. Ты же сам позвал…

Он погладил мою грудь, уже упакованную в атласную броню, но такую тончайшую, что её будто и не существовало. Ткань не создавала ни малейших препятствий для тех ощущений, что вызывали его ласки. Я млела в его руках без возможности обуздать как его, так и себя.

— Ты помнишь, как впервые раздел живую девушку, а не куклу? — задала я совсем уж неприличный вопрос, но именно неприличие всего происходящего усиливало переживаемое мною удовольствие, пограничное с отключением самоконтроля уже полностью.

— Помню, — сознался он, но о какой конкретно девушке он вспомнил, пояснять не стал. Тогда как я имела в виду лишь себя. Считая лишь себя его единственной и незабываемой, незаменимой девушкой. Поэтому я ждала его пояснений.

— И каково было впечатление?

— Смотря какое. Если зрительное, то я ослеп, а если тактильное…

— Душевное! — перебила я требовательно.

— В таких случаях душевное пребывает нераздельно с телесным. Мы же о любви речь ведём или как?

— Что ты ощущал в фургоне акробатов, ты помнишь? — направила я его мысли в нужную мне сторону.

— Там было темно, — он засмеялся. — А ещё душно. Воняло подстилкой этих потных и неведомых акробатов. Мне хотелось открыть дверь наружу, но я понимал, что тебе будет страшно.

— И правильно понимал, — ответила я, раздражаясь на его потрясающе-конкретную и совсем не возвышенную память. — Потом кто-то и припёрся, ржал у двери снаружи и хотел вломиться к нам. Ты это помнишь?

— Нет, — сознался он. — Помню лишь, что ты отдалась мне впервые там, в этом доме-фургоне на колёсах. Не слишком подходящее место для райского блаженства, если честно. Хотя порой без разницы, где и как, если такое накроет с макушки до пяток, что называется… И как тебе было? Не слишком больно? — тут он притронулся к моим щекам, будто проверял на наличие слёз, — Я помню, как моя одушевлённая куколка сильно плакала, а я ощущал себя каким-то необузданным скотом. Но никакая жалость не способна обезболить такое вот сопротивление женской природы первому вторжению в её сокровенные глубины. Твоя невинность сильно мне досаждала, если начистоту…