Круг невинных - Мюссо Валентен - Страница 50

В это мгновение я начал осознавать всю серьезность ситуации: пленник, запертый в помещении, скорее напоминающем тюремную камеру, чем жилую комнату. В любом случае спешить было некуда, и я мог придумать тысячу всевозможных сценариев. Через какой-то промежуток времени, показавшийся мне бесконечным, – но время теперь стало для меня относительным понятием, так как мои часы и, естественно, мобильный телефон исчезли, – из замочной скважины раздалось позвякивание. Насколько я понял, дверь открывалась с помощью электронной системы.

Передо мной появился человек в штатском, что меня ничуть не успокоило, поскольку я предпочел бы сразу быть в курсе, что мне делать. Вошедший сделал мне знак следовать за ним, и я не стал задавать никаких вопросов. Несомненно, это всего лишь исполнитель, и я сомневался, что смог бы от него чего-нибудь добиться. Мы прошли по длинному коридору, имевшему тот же тюремный вид, что и комната, а затем – по таким же обезличенным лестницам.

Комната, в которую меня привели, больше всего напоминала зал для допросов в полицейском участке: два стула по разные стороны стола, зеркало без оловянной амальгамы во всю стену. В углу большой плоский экран. Несмотря на явное сходство, я был почти уверен, что люди, которые удерживали меня здесь, не имели никакого отношения к полиции. Я думал, что это может быть секретная служба, армия, Министерство безопасности – короче говоря, организации, которые не должны отчитываться перед кем бы то ни было. Некоторое время мне пришлось подождать, оставшись здесь одному. Разумеется, через зеркало за мною наблюдали, и, пусть это и было с моей стороны ребяческим вызовом, я не доставил им удовольствия, бросив хотя бы один взгляд по сторонам.

Дверь наконец открылась с тем же электронным звуком, что и накануне. Вошедшего я сразу же узнал: передо мной был тот знаменитый Полифем, о котором говорил Тесье во время нашего разговора на Испанском мосту. Определить его возраст оказалось нелегко: он мог быть и преждевременно состарившимся сорокалетним, и хорошо сохранившимся шестидесятилетним. Полифем был похож на описание, данное Тесье: светлые пепельные волосы, неподвижный левый глаз, придававший его взгляду вызывающее тревогу выражение, слишком тонкий рот, застывший в гримасе наподобие деланой улыбки или оскала, от которого сразу становилось не по себе. Я решил сыграть под дурака:

– Черт возьми, кто вы такой?

Полифем сделал несколько плавных шагов по комнате.

– Ну что же вы, господин Нимье… Надеюсь, наши переговоры могут пройти в чуточку более вежливом тоне.

Его голос полностью гармонировал с внешним обликом: благовоспитанный, но вызывающий тревогу.

– Не представляюсь, так как мое имя ничего вам не скажет, – снова заговорил он.

– Тогда назовите вашу должность и объясните, почему меня удерживают против моей воли.

Оскал моего собеседника стал еще более явным, на мой вопрос так и не соизволили ответить.

– Если вы полицейский, я бы хотел позвонить адвокату.

– Вы сами прекрасно знаете, что я не полицейский. Я считаю вас достаточно проницательным, чтобы при встрече узнать одного из своих бывших коллег.

Его замечание ясно давало понять, что мой собеседник хорошо осведомлен и знаком по крайней мере с этой частью моего прошлого. Он насладился эффектом, произведенным его словами. Должно быть, передо мной был один из тех людей, кто любит играть другими, самоутверждаясь за их счет.

– В конечном итоге, Нимье, я считаю, что под внешностью спокойного человека, удалившегося от дел, скрывается несознательный и упертый тип, который, однажды вбив что-то себе в голову, ни за что от этого не отступится.

Я не особенно видел, куда он клонит, и предпочел дать ему продолжить свой блестящий сеанс психоанализа.

– Здесь мы с вами немного похожи: я тоже иду к своей цели, не отступая и не сворачивая с намеченного пути.

Мне безумно захотелось послать его куда подальше, но я был не в том положении, чтобы злить своего собеседника. Полифем взял оставшийся свободным стул и уселся напротив меня, положив на стол папку с документами.

– Вы читали Фому Аквинского?

– О чем это вы?

Вместо ответа он вытащил серебряный портсигар и открыл его четким точным движением, одними кончиками пальцев. Взяв оттуда сигарету, протянул его мне. Я холодно отказался, не испытывая ни малейшего желания входить с ним в какое бы то ни было согласие, которое он сейчас и пытался установить между нами.

– Когда святой Фома Аквинский занимался исследованиями в Кёльне, он был настолько неразговорчивым, что товарищи прозвали его «большой немой сицилийский бык». Однажды, во время публичного диспута, он показал себя более блестящим оратором, чем его учитель, Альберт Великий. Тот в смущении повернулся к своим ученикам и предсказал, что «мычание этого быка будет раздаваться по всей вселенной».

Казалось, Полифем наслаждается своим рассказом. Так как я сохранял безразличное выражение лица, он продолжил:

– У святого Фомы были очень подходящие взгляды на политику. Для него человеческая общность существовала как единое целое; он считал, что все человеческие организации, объединенные одни с другими, и есть государство. Оно же преследует главную цель: общее благо гораздо важнее блага каждого отдельного человека.

– Почему вы рассказываете мне все это?

– Чтобы сказать вам, господин Нимье, что человек – существо общественное, а общество должно всегда превалировать над индивидуумом.

– То есть?

– Чтобы предохранять общественное благо, иногда приходится жертвовать теми индивидуумами, которые могут подвергнуть его опасности.

– Вот, значит, в чем дело! И это говорите мне вы? Вы намереваетесь меня устранить и приводите в пример какого-то философа, из которого я не прочел ни строчки, чтобы оправдать свои поступки и лечь спать со спокойной совестью…

Полифем выпустил из своей сигареты дым в виде толстого завитка, и я заметил, что на мгновение его мертвый глаз оживился.

– Есть истины, которые должны как можно дольше скрываться от широкой общественности. Моя роль состоит в том, чтобы улаживать проблемы, которые, случись им выйти на свет, создадут хаос и разрушат общественную сплоченность. Иногда нужно создавать счастье людям даже против их воли.

Я нашел, что эта фраза очень подходит Полифему: вне всякого сомнения, себя он считал выше «широкой общественности», относящимся к избранным, своего рода «теневому правительству». Я снова подумал о том, что сказал Александр, когда мы оказались в шале. Тесье объяснил моей матери, каким образом я служил им подопытным кроликом – разумеется, для блага страны. Да, благо страны, общественное благо, о котором Полифем разглагольствовал уже несколько минут…

Я бросил на него взгляд, полный отвращения, но он продолжил, надменно скривив губы:

– Конечно, вы думаете, что я бессовестное создание, готовое на все, чтобы исполнить свой долг: цель оправдывает средства, и все в таком духе. Себя же вы считаете «хорошим парнем» и убеждены, что ваш розыск не выходит за рамки закона. Мне очень жаль, что я только что поколебал вашу маленькую манихейскую вселенную, но не бывает хороших людей с одной стороны баррикады и плохих с другой.

Полифем встал и снова принялся прохаживаться по комнате.

– Я знаю, что в последние дни вы узнали много чего, и, некоторым образом, восхищен вашим рвением и жаждой истины, которая, судя по всему, вас и опьяняет.

Казалось, он знал так много, что это даже его самого сбивало с толку.

– Я знаю об этом больше, чем вы думаете.

– Сомневаюсь, – тотчас же ответил он мне. – Вы открыли правду, которая вас устраивает и лишь подтверждает ваше видение двойственности мира. Я был уверен, что когда-нибудь Тесье заговорит, но это не так важно.

Что меня удивляло больше всего: Полифем был в курсе, что я столько всего узнал от ученого, и в то же время не придавал этому никакого значения.

– Допускаю: вы кое-то пронюхали… Нечто такое, что должно было вас потрясти. Но у меня для вас есть еще одна часть правды. В доказательство своей искренности по отношению к вам, Нимье, я поделюсь с вами сведениями, которые должны оставаться в секрете. Взамен я жду, что вы проявите ко мне лояльность и поможете снова найти Александра.