Имперсональность в критике Мориса Бланшо - Ман Пол - Страница 5

Последняя интерпретация текстов Малларме у Бланшо встречается в эссе сборника Le livre a venir, в котором он обращается к Un Coup de Des и к наброскам, опубликованным Жаком Шерером в 1957 году по названием Le "Livre" de Mallarme. В Иродиаде, Игитуре, стихах, следующих после них, магистральной темой Малларме становится разрушение субъекта под воздействием рефлективного сознания, предчувствие скорого распада природной целостности и своего "Я", взошедшего к еще более высокой степени имперсональности, когда в зеркале само-сознания оно становится объектом собственной мысли. Однако, в процессе деперсонализации "Я" сможет, в какой-то мере, овладеть своей властью, ? обогащенное опытом нескончаемого поражения, оно остается центром работы, точкой отклонения спирали, из нее растущей. Позднее распад объекта обретет такие масштабы, что весь космос будет сведен к неопределенности; "la neutralite identique du souffre" ? бездне, в которой все вещи равны в крайнем безразличии к человеческому уму и воле. Однако на этот раз сознание своего "Я" принимает участие в процессе, направляя уничтожение: "Поэт," ? пишет Бланшо, ? "исчезает под напором своей работы, подхваченный тем же потоком, который сообщает исчезновение реальности природы"10 . Отброшенное к последнему рубежу, имперсональное "Я" таково, что, мнится, утрачивает последние связи со своим изначальным центром, растворяя себя в ничто. Теперь ясно, что диалектическое возрастание к универсальному разуму было всегонавсего заблуждением, а положение о прогрессивном развертывании времени есть разочаровывающий да к тому же, вводящий в заблуждение миф. В действительности сознание схватило несознанное собственно в движении, превосходящем его власть. Различные формы отрицания, "преодоленные" в ходе творчества ? смерть вещи, смерть индивидуального сознания в Игитуре, или же распад универсального, исторического разума, разрушенного "ураганом" в Un Coup de Des ? превращаются в особое выражение настоятельного отрицательного движения пребывающего в бытии. Мы тщимся защитить себя от этого отрицательного воздействия изобретением различных ловушек и ухищрений в языке и в мысли с тем, чтобы скрыть необратимое поражение. Существование подобных стратегий открывает превосходство сил отрицания, которые в наших попытках мы пытаются обойти. При всей своей ясности мышления Малларме был ввергнут в заблуждение подобной философской слепотой, что продолжалось до той поры, покуда он не признал иллюзорный характер диалектики, на которой основывал свою поэтическую стратегию. В его последних работах сознание, равно как и природные вещи, уже рассматривались с позиций власти, коренящейся на гораздо более глубоких уровнях.

И все же, даже без такого разрушения себя, произведение может существовать. В последнем стихотворении Малларме выживание символизировано в созвездии, избегающем как бы участи, которой обречено все остальное. Толкуя этот образ, Бланшо заявляет, что в стихотворении "рассеяние обретает форму и очевидность единства"11 . Единство впервые определено в пространственной терминологии. Малларме буквально описывает типографическое, пространственное расположение слов на странице. Создавая чрезвычайно сложную паутину отношений между словами, он творит иллюзию трехмерного прочтения, аналогичного самому по себе переживанию пространства. Стихотворение становится "материальным, чувственным утверждением нового космоса. А этот космос становится стихотворением."12 Мы встречаемся с поздней, экстремальной версией попытки совлечь семантические и сенсорные качества языка воедино. Благодаря тому, что слова, обозначающие корабль, сгруппированы в очертания тонущего парусника, значение языка представляется в материальной форме. В Un Coup de Des, однако, такое экспериментирование недалеко от того, чтобы стать намеренным розыгрышем. Если мы действительно движемся вне противостояния субъекта и объекта, то такого рода псевдо-объективные игры не могут более приниматься всерьез. В типичной для Малларме форме иронии пространственные ресурсы языка используются в полной мере именно в тот самый момент, когда становится явным их совершенная неэффективность. Не стоит более говорить вместе с Бланшо о земле, как пространственной бездне, которая, обращая себя, становится бездной, соответствующей небесам, где "слова, сведенные к их собственному пространству, заставляют сиять это пространство чистейшим светом звезд."13 Идея реверсивности является сущностной ? можно понимать возвращение не в пространственном ощущении, но во временном смысле, как ось, вкруг которой обращается метафора пространства, вскрывая реальность времени. Основная артикуляция стихотворения выражена предельно ясно: ближе к середине текста Малларме меняет "роман" на "курсив" и вводит обширный эпизод, начинающийся словами "comme si". В этот момент мы меняет время, следующее за событием представленным, как если бы он действительно имело место, на другое возможное время, существующее лишь только, как фикция, лишь только в модусе "comme si". Фиктивное, художественное время, включено в историческое, подобно пьесе в пьесу Елезаветинского театра. Структура в структуре соотносится же с отношениями между историей и придуманным. Придуманное никоим образом не меняет итога, предназначения исторического события.

В терминах стихотворения Малларме оно не исключает путающую власть случая, ? цепь событий остается неизменной в этой долгой аппозиции, длящейся более шести страниц. Результат определен с самого начала одним единственным словом "jamais", указующим в прошлое, что предстоит началу сочинения и будущему, наследующему ему. Намерение сочинения не предполагает прямого переплетения: оно есть когнитивное усилие, посредством которого разум пытается избежать тотальной индетерминации. Выдуманность сочинения влияет на модус устранения сознания ? отнюдь не противостоя ему, но опосредуя опыт деструкции. Литературность вводит язык, который описывает ее. "История", ? говорит Бланшо, ? "замещена гипотезой."14