Имперсональность в критике Мориса Бланшо - Ман Пол - Страница 4

В статье, относящейся к 1949 году, Бланшо подчеркивает, что Малларме единственный посредник, благодаря которому такая безличность может быть достигнута в литературе: "Приходит на ум множество мест [ ? относительно концепции языка у Малларме]. Наиболее примечательные касаются, однако, имперсональности языка, автономности абсолютного существования, которым желает его наделить Малларме... И для которого язык не предполагает ни говорящего, ни слушателя: он сам пишет себя, сам себя говорит. Он является сознанием без субъекта"6 . Так поэт встречается с языком, как с отчужденной самодостаточной сущностью, ? как если бы язык вовсе не выражал субъективной интенции, благодаря которой он, по обыкновению, становится все более знакомым и близким, ? который остается менее всего инструментом, изготовленным для потребностей поэта. Однако хорошо известно, что Малларме всегда использовал язык в духе Парнасцев, иными словами так, как использует свой материал ремесленник. Сознавая это Бланшо добавляет: "Но язык также есть инкарнированное сознание, соблазненное возможностью приятия словесных форм, жизни слов, их звучания, ведя к вере, что эта реальность может каким либо образом открыть путь, устремленный к темной сердцевине вещей."7 Это важное замечание тотчас направляет нас к центру диалектики Малларме. И это действительно правда ? Малларме всегда создавал язык как совершенно отдельную целостность, радикально отличающуюся от него самого и которую он неустанно пытался постичь: модель этой целостности, однако, для него являлась модусом бытия, открытой ощущениям, природной субстанции. Язык с его чувственными проявлениями в звучании и фактуре является составляющей мира природных объектов и вводит позитивный элемент в пустоту, окружающую сознание, принадлежа всецело себе. Двойной аспект языка, способности одновременно быть конкретной, натуральной вещью и продуктом деятельности сознания служит Малларме отправной точкой диалектического развития, пронизывающего все творчество. Природа, далекая от того, чтобы предоставить удовлетворение счастливым апроблематичным ощущением, пробуждает вместо этого разделение и отдаление ? природа для Малларме является субстанцией, от которой мы навсегда отделены. Однако это также "La premiere en data, la natura", и как таковые продолжают другие сущности, занимая привилегированную позицию первoродства, что играет роль очевидно определяющую для генезиса и структуры произведений Малларме. Символы поражения и отрицания, играющие такую значительную роль в поэзии, должны быть поняты в терминах подспудной полярности мира и природы и активности сознания. Реагируя таким образом на природный мир в попытке утвердить свою автономию, поет открывает, что никогда не сможет освободить себя от этого противоречия. Конечный образ произведений Малларме открывает нам протагонист Un Coup de Des, погружающийся в "океан" природного мира. Тем не менее в жесте одновременно героическом и абсурдном воля осознать утверждает самое себя даже извне, из катастрофических событий сознание разрушивших. Настоятельность таких усилий движет произведение вперед, порождая траекторию, которая до какой-то степени, кажется может избежать хаоса неопределенности. Она, траектория, отражена в самой структуре проекта Малларме и конституирует позитивный элемент, позволяющий ему достигать своей цели. Произведение состоит из цепи новых начинаний, которые, меж тем, не являются повторениями. Вечное повторение, reassassement Бланшо, замещено у Малларме диалектическим движением становления. Каждое успешное поражение знает и помнит поражение ему предшествовавшее, и это знание устанавливает некую прогрессию. Самосознание Малларме коренится в опыте, который не может считаться всецело негативным, но напротив в опыте, обладающим определенной мерой сознания себя: "la clarte reconue, dui seule demeure......"8 Последующая работа может начинаться с более высокого уровня сознания, нежели ей предстоящие. Это и есть пространство в мире Малларме, отведенное неким формам памяти; от произведения к произведению, когда ни одно не позволяет забыть уже бывшее. Связь поддерживается вопреки дисконтинуальности, давая возможность развитию и росту. Имперсональность является результатом диалектической прогрессии, ведущей от частного к всеобщему, от личностного к историческому припоминанию. Произведение зависит в своем существовании от диалектической субструктуры, в свой черед коренящейся в утверждении приоритета материальной субстанции над сознанием. Поэтика Малларме основывается на попытке соединить семантические измерения языка с его материальными, формальными атрибутами.9

Таковую попытку не должно смешивать с опытом Бланшо. Когда Бланшо говорит о языке, как о "воплощенном сознании" (одновременно отмечая, что это также может быть иллюзией), он описывает концепцию языка, которая полностью отличается от его собственной. Писания Бланшо крайне редко остаются вовлечены в материальные свойства вещей, без того, чтобы стать абстракциями, его язык очень редко является языком чувственным. Предпочитаемая им поэзия никак не является поэзией материальных вещей, подобно поэзии Рене Шара, с которым его часто сравнивают, но скорее она есть recit, чистейший тип временного повествования. Не удивительно, что представление Малларме во времени лишено примет. И что особенно верно по отношению к части из L'Espace litteraire, где Бланшо разбирает тему смерти, какой она явлена в тексте Малларме Igitur. Однако, когда, несколько позднее, Бланшо вновь возвращается к поэту (сейчас эти статьи включены в сборник Le Livre a venir), его наблюдения приводят к общему рассмотрению, то есть, к самой что ни есть искреннейшей интерпретации. Но что не принял во внимание Бланшо в своих комментариях к Igitur, и скорее всего невольно, так это ? чувство диалектического роста посредством которого особенная, частная смерть протагониста становится всеобщим движением, соответствующим историческому развитию сознания во времени. Бланшо переводит опыт, как онтологический термин и видит его в прямой конфронтации сознания с более общей категорией бытия. Так смерть Игитура становится для него версией одной из его собственных одержимостей, того, что он называет "La mort impossible", темой наиболее близко ассоциирующейся с Рильке и не совсем совпадающей с главной заинтересованностью Малларме в Igitur. Искажение это тесно связано с более глубокими обязательствами Бланшо: тема универсального исторического сознания у Малларме с ее очевидным Гегелевским лейтмотивом менее всего его интересует. Его занимает другое ? диалектика субъекта и объекта, прогрессирующее разрастание исторического временения как не-подлинности-опыта, уводящее в сторону отражение еще более фундаментального движения реальности бытия. Позже, когда Малларме доведет свою мысль до почти критической точки, он вплетет маятниковое мерцающее движение в бытие, о котором уже упоминал Бланшо. Именно в этом месте происходит их встреча.