Приключения сестры милосердия (СИ) - Порохня Светлана - Страница 3

Четкое ощущение неприятностей никак не давало мне вникнуть в подробности светской жизни патриархальной Англии, предшествующие смерти главного героя детективного романа, и я решила выйти на улицу, чтобы проветрится и привести мысли в порядок. У дверей в приемный покой, я столкнулась с молодой невысокой заплаканной женщиной с длинными темными волосами. Она нервно курила, руки ее тряслись, но она мужественно старалась не плакать. Я давно заметила, что социальный статус человека можно определить по мелочам, женщина, несомненно, была богатой, но воспитанной и интеллигентной. Но, Боже мой, как же ей было плохо! Руки тряслись, по бледным щекам текли слезы, казалось, что она вот-вот упадет в обморок.

Увидев меня, она внезапно схватила меня за руку и потащила за угол больницы. Там она вытащила из сумочки сложенную пополам не большую пачку сторублевых купюр и сунула мне их в ладонь, прошептав еле слышно:

— Умоляю, помогите мне, узнайте, что случилось с моим мужем, его фамилия Серёгин, Владимир Серёгин. Вот моя визитка, позвоните мне, если что-то узнаете, я очень прошу вас!

Я еще не успела ничего возразить, как она резко повернулась и быстро ушла, оставив после себя тонкий аромат дорогих духов, и визитную карточку. На карточке было написано «Вероника Римская. Проведение праздников, банкетов и свадеб», и сотовый телефон. Оглянувшись по сторонам, я быстро сунула купюры и визитку в карман, и, уже хорошо понимая, что я стала невольным свидетелем событий непонятных и трагических, вернулась на свое рабочее место.

Пересчитав смятые купюры, я растерялась. Дело видимо было серьезное, иначе, зачем совать малознакомому человеку в карман три тысячи рублей?

Моя наивная любовь к детективной литературе, как и ко всяким расследованиям вообще, сослужила мне, как оказалось в дальнейшем, плохую службу. Но в тот момент я об этом не подумала.

Узнать, что случилось с мужем этой женщины, я могла попробовать прямо сейчас — и я пошла в комнату к анестезиологам. Уже подходя по коридору, я поняла, что там творится что-то непонятное — в комнате слышались голоса, преимущественно незнакомые, мужские, и обсуждали они на повышенных тонах, несомненно, утренний печальный инцидент.

— Ты запиши, запиши все как надо!

— А подписывать кто будет? Главный упрется как всегда.

— Зам подпишет как миленький, или сегодня ответственного заставим.

— Заставишь его, как же.

— Значит зам.

— И труповозку не забудьте вызвать, созвонись с моргом с утра.

— Пару дневников динамических черкни, ну раз в полчаса. И заключение наше.

— Транспорт закажи. И труповозку.

— Заказал. Бронь есть!

Все это было мне совершенно непонятно. Что-то нелогичное и подозрительное произошло сегодня утром прямо у меня под носом. Внезапная смерть на вводном наркозе у молодого мужчины, и судя по жене, товарища весьма даже социального. Ну ладно бы, бомж какой, или алкоголик. И потом: откуда были эти посторонние люди в коридоре больницы, и что значил этот непонятный разговор?

Как правило, реанимационные мероприятия, или попытка оживления больного, проводятся от силы тридцать-сорок минут, а здесь возились чуть не полдня…

Улыбаясь до ушей, я зарулила в оперблок, надеясь хоть там узнать подробности внезапной смерти пациента, но две операционные сестры, Лидия Анатольевна и Тамара Максимовна демонстративно молча крутили на столике операционные салфетки. Обсуждать со мной утреннее происшествие они явно не собирались.

В приемном покое все тоже молчали, как партизаны под пытками, поэтому я покрутилась там минут пять и ушла, решив, что буду продолжать свое расследование уже в понедельник. Вскрытие умершему будет проводиться в старом больничном морге никак не раньше понедельника, так что время придумать предлог для посещения этого скорбного места у меня навалом.

В мои обязанности процедурной сестры посещение морга не входило, умерших туда отвозили на скрипящих каталках санитарки, закрыв покойника с головой простыней от посторонних глаз, и я всегда старалась держаться подальше от небольшого желтого здания в глубине больничного двора, так, на всякий случай.

Врачи и медицинские сестры, долго проработавшие в отделениях онкологии, ожоговых центрах или в хосписах — больницах, куда привозят умирать безнадежных больных, совсем иначе относятся к смерти. Смерть больных со временем для них неизбежно становится чем-то обыденным, привычным, и это не дает им впасть в отчаяние при работе с безнадежными пациентами, особенно если эти больные — дети. В нашей больнице умирают сравнительно редко, может быть, поэтому я никак не могу привыкнуть к покойникам, проще говоря, боюсь их.

В медицинском училище я училась в одной группе с Валерой, который каким-то непостижимым образом, еще учась в школе, увлекся черной магией. Неплохой, и, в общем-то, тихий паренек за два года работы санитаром в городском морге совсем свихнулся — ходил во всем черном, подкрашивал глаза, носил на груди большой медальон в виде перевернутой пентаграммы, и значимо рассуждал о смерти. Как-то после сдачи одного из экзаменов, он (по огромному секрету) и, несомненно, желая произвести на меня впечатление, подробно рассказал, как запирается ночью на дежурстве в комнате с трупом, как расставляет вокруг секционного стола свечи, и танцует, стараясь впитать в себя «энергию смерти». Эта энергия, по словам Валеры, выделяется в момент смерти человека, в день похорон покойника, на 9-й и 40-й дни после смерти, и при умелом с ней обращении, может сделать человека могущественным. Причем, как оказалось позже, он не врал. Заинтригованная Валеркиными разговорами, я рылась в интернете в поисках информации на эту тему и на одном из обнаруженных мной сайтов поклонников Люцифера, заставкой которого служила фотография одной из разрушенных в 20-е годы в нашем городе кладбищенских церквей, я с ужасом прочитала подробное описание подобного ритуала, означенного как «Посвящение».

Валере я позвонила в воскресенье днем, пытаясь нащупать хоть что-то логичное в субботнем происшествии.

— Алло! — томный женский голос на той стороне провода, видимо принадлежал его маме, или он успел жениться?

— Валеру позовите, пожалуйста!

— А кто его спрашивает?

— Однокурсница из медучилища. Он мне очень нужен. Когда он придет?

— Он за город уехал, вроде в поход, сказал, что завтра вернется.

— Спасибо. — Я положила трубку. Поход, значит, ясен пень. Обкурятся ароматических смесей, сожгут на костре шкуру черного козла и в бубен бить будут…

В понедельник я пришла на работу пораньше и начала нарезать круги вокруг больничного морга. Я решила использовать в целях моего частного расследования трепетную любовь нашего больничного патологоанатома Софьи Матвеевны к братьям нашим меньшим. В морге я собиралась попросить немного формалина для бальзамирования внезапно умершего любимца-хомячка, которого я непременно хотела похоронить на собственной даче. Хомяка у меня никогда не было, но Софья Матвеевна об этом знать не могла. Софья, несомненно, была нестандартной женщиной, она отличалась от большинства своих коллег, прежде всего, своей потрясающей добротой, детским оптимизмом и ласковым обращением «деточка» ко всем своим собеседникам вне зависимости от пола и возраста.

Остается только догадываться, почему холеная красивая еврейка много лет назад, из всех возможных вариантов трудоустройства выбрала такую неприятную, с моей точки зрения, работу, но надо отметить, что владела она ей в совершенстве. Даже в трудных и запутанных случаях Софья Матвеевна всегда определяла истинную причину смерти больного, вначале отделяя один от другого все признаки поражения внутренних органов, а потом, сложив их вместе, точно вычисляла причину смертельного исхода. Ее выводы практически всегда соответствовали истинному положению дел. Но в отличие от многих своих коллег, она никогда открыто не обвиняла врачей в смерти больного, стараясь смягчить неизбежную правду. Еще в институте он увлеклась водным туризмом, с воодушевлением она чередовала свою непростую работу с походами на байдарках, обожала животных, много курила и часто на больничных посиделках пела низким голосом песни Александра Галича. Ее родственники давно жили на исторической родине, а она, будучи совершенно одинокой, из года в год рано утром приходила на работу, заботливо подкармливая двух старых дворняг, живших в больничном дворе. Я почти прослезилась, думая об этом парадоксе. Это было весьма кстати, учитывая придуманную мной смерть дорогого мне хомяка.